Рассказ-приквел к серии «Грозовая эпоха»

Москва, 1906 год

 

В антракте Любочка Шустер заглянула не в ту уборную и тем самым загубила себе детство.

Она забрела в пустой темный коридор, увидела дверь с нарисованной на ней дамской шляпой, чуть толкнула ее… и замерла.

Уборная была сплошь завалена цветами. Охапки роз множились в высоких зеркалах, и Любочке показалось, что она попала в рай. Посреди комнаты на одном колене стоял усатый красавец и страстно целовал руку пианистки, которая только что выступала на сцене.

— Ну, полно вам, Леонид Сергеевич! — смеясь, говорила она. — Поднимайтесь и идите в зал. Мне скоро выступать.

— Вы волшебница! — повторял он. — Сегодня вы всех околдовали.

Вернувшись домой, Любочка объявила, что тоже хочет стать пианисткой. Папа обрадовался (он всегда надеялся, что его дочь далеко пойдет), и вскоре четверо крепких молодцев притащили в гостиную новенький рояль. Следом появилась учительница музыки, она же гувернантка и блюстительница нравов — маленькая пухлая француженка мадемуазель Эмма.

— Чтобы добиться мастерства, нужно каждый день играть этюды, — заявила она и выложила на рояль толстую стопку нот.

Любочка поняла, что попала в ловушку. Мадемуазель Эмма принялась за дело со всей серьезностью: ей очень нравилось жить у Шустеров, и она понимала, что, если у ученицы не будет успехов, ей придется искать другое место.

Любочка злилась и даже топала на мадемуазель ногами.

— Будете меня заставлять, и я скажу маме, что у вас под кроватью живет грызун и вы не хотите его изводить.

Гувернантка насмешливо поднимала бровь.

— Вы объявляете нам войну? Мне и Себастьяну?

Себастьяном звали пучеглазого мышонка, который ел из рук мадемуазель Эммы и спал в ее корзинке с клубками.

— Хорошо, пусть будет война, — вздыхала гувернантка и вводила эмбарго на печенье, комендантский час после восьми вечера и повышенный санитарный контроль для всех обитателей дома моложе шестнадцати лет. Себастьяна это, разумеется, не касалось. Мышонок обладал дипломатической неприкосновенностью.

— Боюсь, на каникулах вам придется играть гаммы, а не ходить кое с кем по театрам, — приводила мадемуазель последний, совершенно убийственный аргумент.

Крыть было нечем, и Любочка брела в музыкальную комнату — колотить по клавишам и проклинать свой длинный язык. Мадемуазель Эмма хвалила ее перед родителями и клялась, что из Любочки выйдет великая артистка.

* * *

Каждый год под Рождество к Шустерам приезжали богатые родственники из Нижнего Новгорода — Любочкин дядя, Александр Ильич Рогов, и его сын Клим. Дядю полагалось называть только по имени и отчеству: он служил губернским прокурором и был таким важным, что даже папа робел перед ним. А перед папой робели все московские писатели и артисты, потому что он был известным критиком и мог так припечатать, что мало не покажется.

Чтобы не осрамиться перед Роговыми, мама всегда нанимала дополнительную прислугу и дорогого повара. Из кладовых доставались вышитые скатерти, в люстры вворачивались лампочки поярче, а папа самолично начищал столовое серебро, купленное у разорившегося графа. На вилках и ложках была выгравирована буква «Ш», и папа всем говорил, что это его собственный вензель.

Любочке не было дела до нижегородского прокурора. Тот все время говорил о кассационных жалобах или о правительствующем Сенате, и слушать его было еще скучнее, чем мадемуазель Эмму. А вот кузен Клим был для Любочки причиной самой бурной радости и самых горьких слез.

Он во всем превосходил ее. У него было бесчисленное множество друзей — от рабочих сцены в театре до суровых волжских лоцманов. Он читал «Анну Каренину» и «Ярмарку тщеславия» — книги, которые Любочке даже в руках не разрешали держать, чтобы они не повлияли на ее нравственное развитие. Климу доводилось лазить по старинным подвалам, разговаривать с цыганками и ездить на крыше вагона конки. А Любочке ничего было нельзя: родители слишком любили ее и никуда не отпускали без гувернантки. А в какой подвал можно было заманить мадемуазель Эмму с ее одышкой?

* * *

Любочка возвращалась домой из гимназии и еще издали заметила у подъезда незнакомые лакированные санки, крытые ковром. Сердце подскочило к горлу: Роговы приехали! Но ведь их ждали только через три дня!

Ворвавшись в дом, она поскорее скинула шубку и валенки, даже не отряхнув их от снега. Не найдя домашних туфель, как есть — в толстых шерстяных чулках —побежала на звук голосов и застыла перед дверями гостиной.

Через небольшую щелку ей был виден камин и сидевший на диване Александр Ильич — худой, горбоносый, похожий на растрепанного коршуна. В руке у него курилась трубка, на чашечке которой был вырезан портрет его супруги, умершей несколько лет назад. Любочка всегда удивлялась: как можно набивать голову жены табаком, а потом сжигать его? Но никто из родственников не смел сказать губернскому прокурору, что это некрасиво. Любочка в волнении обвела глазами комнату: где же Клим? — и вдруг увидела его, входящего в гостиную из противоположных дверей.

Это был уже не мальчик, а широкоплечий юноша — в визитке и серых брюках с отутюженными стрелками, с белым платком в нагрудном кармашке, с темными волосами, расчесанными на косой пробор.

— Мы сразу с вокзала отправились в университет, — произнес Александр Ильич, показывая чубуком на сына. — Пора пристраивать этого молодого человека к делу. В следующем году он заканчивает гимназию, так что я ему сразу сказал: никаких гулянок, никаких театров, никакого баловства. Пусть готовится к экзаменам.

— На какой факультет ты собрался? — спросил папа, обращаясь к Климу.

— На юридический, разумеется, — ответил Александр Ильич. — Будет стараться — пойдет по папенькиным стопам.

— Прекрасный выбор! — сказала мама и поднялась. — Я пойду распоряжусь насчет обеда.

Любочка бросилась к себе переодеваться, пока ее не заметили и не повели здороваться в дурацком гимназическом платье, в котором она выглядела не на пятнадцать, а на двенадцать лет.

Вслед за ней в комнату ворвалась мадмуазель Эмма.

— К нам кое-кто приехал! — жарко прошептала она.

— Да знаю, знаю! — простонала Любочка, падая на пуф перед туалетным столиком. — Где мои щипцы для завивки?
На локте у нее обнаружилось чернильное пятно, которое никак не хотело отмываться, поэтому пришлось искать платье с длинным рукавом. Щипцы перегрелись и чуть не сожгли Любочке челку, туфли оказались малы — а ведь их покупали всего полгода назад!

Мадемуазель Эмма так переволновалась, что ей пришлось пить капли от нервов.

— Вы обязательно сыграйте для Клима на рояле, — повторяла она. — Молодым людям нравится, когда для них играют.

Любочка едва сдерживалась, чтобы не прикрикнуть на нее: «Да вы-то откуда знаете?» У мадемуазель сроду не было поклонников — если не считать Себастьяна.

Внизу зазвонил колокольчик, призывая домашних обедать.

Мадемуазель Эмма сбегала к себе за бутылкой французского одеколона, которую она берегла как зеницу ока.

— Давайте я на вас побрызгаю!

Она сжала грушу пульверизатора, и на голову Любочки опустилось душистое облако.

— Будете благоухать как роза, — проговорила мадемуазель Эмма и поправила ей выбившуюся из пучка шпильку.

Любочка посмотрела на свое отражение в зеркале. Пышные, почти белые волосы делали ее похожей на одуванчик. Именно так Клим дразнил ее.

* * *

Уроки этикета мадемуазель Эммы не пропали даром: Любочка вежливо поздоровалась с гостями, ответила на вопросы об успехах в гимназии и ничем не выдала волнения, когда Клим вслед за взрослыми повел ее к столу.

Но когда прочли молитву, Любочка поняла, что не способна проглотить и куска. Ей хотелось одновременно и спрятаться ото всех, и кинуться Климу на шею: «Наконец-то ты приехал!»

Он тоже ничего не ел. Любочка ерзала, тихонько покашливала в кулак и даже просила Клима передать ей соль, но он ни разу не посмотрел на нее и все прислушивался к разговорам взрослых на другом конце стола. Александр Ильич подробно рассказывал об университетских порядках; родители кивали и охотно соглашались с тем, что студентов надо загружать так, чтобы у них не было времени на глупости.

Любочка не выдержала.

— Хочешь, пойдем завтра в театр? — прошептала она и даже осмелилась коснуться руки Клима. — Во МХАТе «Горе от ума» дают.

— У меня, кажется, своего горя достаточно, — буркнул Клим, даже не повернувшись.

— Что с тобой сегодня? — Любочка придвинулась к нему. — Что-то случилось?

— Да как сказать? — Клим помолчал, глядя в тарелку. — Все мои друзья думают о том, куда поступить: где легче продвинуться по службе, где денег больше платят… Но так нельзя, понимаешь? Профессия — это как женитьба: свяжешься не с тем, кем надо, и погибнешь. — Клим бросил взгляд на своего отца, который вновь достал из кармана нелепую трубку с портретом жены.

— Ведь ты уже выбрал, куда поступать… — начала Любочка, но Клим ее перебил.

— Как будто меня кто спрашивал! Папеньке совершенно все равно, к чему у меня призвание.

— А как ты его определил?

— Ты про теорию эволюции и врожденные инстинкты слышала? Призвание — это инстинкт: что-то, чем нам хочется заниматься непонятно почему, по велению сердца. А раз так, нужно смотреть не на современность, а на древние времена — когда эти инстинкты формировались. Просто подумай, кем бы ты была во времена пещерных людей, и смотри, чему это соответствует в нашу эпоху.

Мадемуазель Эмма упала бы в обморок, если бы узнала, что Клим говорит с Любочкой на такие темы. Она считала, что эволюцию выдумали в аду, наряду с конституцией и проституцией.

— Мы похожи на пчел, — продолжил Клим. — Они тоже социальные животные и тоже рождаются каждый со своим призванием: кто-то становится маткой, кто-то — трудовой пчелой, а кто-то — трутнем. У древних людей было семь призваний, и каждый человек по велению сердца, инстинктивно выполнял свою роль, чтобы племя могло выжить. Вождь — это тот, кому предназначено руководить сородичами. Сейчас из таких людей выходят полководцы и промышленники. Охотник — это тот, кто добывает еду и защищает племя от чужаков. Он ставит перед собой цель и упорно идет к ней.
Ему важен приз, победа или трофей, и для него самое ужасное — это бесцельное существование.

— А женщины могут быть охотниками? — спросила Любочка.

— Конечно могут. Но большинство из них — опекуны: им в радость заботиться о детях, стариках и больных.

— Это точно не я. А кто еще есть?

— Ремесленники — это те, кто любят работать руками и создавать вещи. Еще есть разведчики: из них получаются ученые и путешественники. Наши с тобой отцы — это стражи: для них самое главное — это правила, безопасность и справедливость. Так что их хлебом не корми — дай за порядком последить. Только твой папенька наводит порядок в искусстве, а мой — в суде.

— Это точно! — рассмеялась Любочка. — А ты кто?

Клим поднял на нее блестящие глаза.

— Я шаман, — едва слышно произнес он. — Шаманы передают опыт и вдохновляют на подвиги. У нас есть природный дар — увлекать других словом, музыкой, танцем…

Любочка в изумлении смотрела на него. О, да! Клим действительно мог увлечь кого угодно.

— А я кто? — робко спросила она.

— Наверное, охотница.

Но Любочке не понравилась эта идея. Ей вдруг вспомнилась прекрасная пианистка и слова ее поклонника: «Вы волшебница! Вы всех сегодня околдовали». Кажется, та женщина тоже была шаманкой, только современной — в роскошном платье со шлейфом и с диадемой в прическе.

— Я думаю, у меня призвание к музыке, — сказала Любочка. Ей тоже хотелось творить чудеса.

* * *

Как только им разрешили встать из-за стола, Любочка повела Клима в музыкальную комнату. За окном стемнело, пошел снег, и лампа под абажуром с дырочками отбрасывала на стены мелкие золотистые звезды.

— Хочешь «Лунную сонату»?— спросила Любочка, садясь на крутящийся табурет.

Клим кивнул. Его лицо отражалось в крышке рояля прямо перед Любочкой, и она закрыла его нотами. Как играть, если на тебя смотрят эти горящие, вдохновленные карие глаза?

«Я не сделаю ни одной ошибки», — пообещала себе Любочка и торжественно ударила по клавишам.

Мелодия была знакомой, и надо было следить лишь за тем, чтобы пальцы не соскользнули куда не следует. Получилось так же хорошо, как на концерте в гимназии, к которому Любочка готовилась три месяца.

Когда затих последний аккорд, родители в соседней комнате захлопали. Они всегда так делали, чтобы подбодрить дочь и показать, что они следят за ее успехами.

— Браво! — донесся голос мадемуазель Эммы.

Любочка, пунцовая от волнения, победно взглянула на Клима.

— Прекрасный результат, — сказал он, улыбаясь чему-то.

— А ты как шаманствуешь? — спросила Любочка.

— Показать?

Она уступила ему место и встала рядом, положив локти на крышку рояля. Клим тоже заиграл «Лунную сонату». Заиграл так, что взрослые, включая
прислугу, на цыпочках вошли в комнату и столпились вокруг. Любочка никогда не видела, чтобы мама слушала музыку с таким растроганным выражением на лице.

Мадемуазель Эмма подалась вперед и сжала руки под подбородком, а папа многозначительно показал ей глазами на Клима: «Ну ничего себе!»
Даже Александр Ильич, который ездил в оперу только для того, чтобы запереться с коллегами в ложе и обсудить министерские дела, и тот появился на пороге и остановился, по-птичьи склонив голову набок.

Что-то нежное, мягкое и волшебное кружило в воздухе, и Любочка вдруг почувствовала себя самозванкой, сорняком-одуванчиком, притворяющимся прекрасной розой. Все вокруг: родители, прислуга и мадемуазель Эмма — участвовали в этом дурацком заговоре, но кого они могли обмануть, если Климу достаточно было взять несколько аккордов, чтобы показать, чего она стоит на самом деле?

Когда Клим закончил, все захлопали и закричали «браво», а Любочка, не помня себя, подскочила к нему и разорвала ноты.

— Ты что делаешь? — ахнула мама.

Зарыдав, Любочка умчалась к себе и, не зажигая света, упала на кровать.

Любочке представилось, на что будет похожа ее жизнь. Все будет самым обыкновенным: скучный муж, скучный дом, скучная дача и нелепая суета из-за какихнибудь дурацких стульев, которые надо сдать в перетяжку. Ни один талантливый человек не заинтересуется ею. К чему жить, если ты заранее знаешь, насколько все пошло и бессмысленно?

За дверью послышались шаги.

— Она никого не хочет видеть! — запротестовала мадемуазель Эмма.

Дверная ручка дернулась, и в комнату ворвался яркий свет.

— Оставьте нас, пожалуйста, — сказал Клим и почти силой выставил гувернантку в коридор.

Дверь закрылась, и в комнате вновь стало темно. Любочка лежала, боясь пошевелиться.

— Он убил нашу девочку! — ахала за дверью мадемуазель Эмма. — Это было совсем не по-рыцарски — при всех показывать свое превосходство.

Клим сел рядом с Любочкой и долго гладил ее по волосам.

— Я больше никогда не буду играть, — произнес он.

— Почему? — Любочка так удивилась, что даже привстала.

Клим глухо выдохнул.

— Отец не хочет, чтобы я учился музыке. Для него любое искусство — это глупости, баловство. А без учебы нельзя: если это просто увлечение, то ты никогда не…

Клим поднялся и подошел к окну, чуть подсвеченному уличными фонарями.

— Ты даже не понимаешь, как тебе повезло с родителями, — медленно проговорил он. — Они тебя во всем поддерживают, они чувствуют, что в тебе есть талант — ты охотница и можешь добиться всего, чего захочешь.

— Да я никогда не буду такой как ты! — зло выкрикнула Любочка.

— Поверь мне, ты не захочешь быть как я.

— Почему?

— Потому что охотник — хозяин своей жизни и сам выбирает, что ему делать, а шаманы должны служить. Богу, Родине, искусству — у каждого свое призвание, но ему надо отдаваться без остатка. Моему папеньке все это бесполезно объяснять. Он пригрозил, что, если я провалю экзамены на юридический, он меня в солдаты отправит.

Любочка даже представить не могла такое.

— Но ведь он знает, что у тебя талант! Я видела, как он слушал твою игру.

— У него тоже есть талант, — усмехнулся Клим, — он умеет настаивать на своем. Кроме того, я слишком похож на маму. Он ее до сих пор ненавидит… ну и меня заодно.

— За что?

— За то, что мы родились не такими, как он.

Любочка физически ощущала отчаяние Клима и лихорадочно пыталась придумать план спасения. А что, если упросить родителей, чтобы они приютили Клима?

Но нет, они никогда не станут ссориться с Александром Ильичом. Климу некуда было бежать: отец с его связями и влиянием все равно бы нашел его и сломал ему жизнь.

— Знаешь что? — произнесла Любочка. — Отучись в университете, поступи на службу, а потом ты сможешь заниматься музыкой.

Клим покачал головой.

— Заниматься надо каждый день, никакого «потом» не будет. В любом случае уже поздно: папенька приказал разломать мой рояль и сжечь в печке. Он всегда все сжигает. И в Москве у меня инструмента не будет, уж он проследит за этим.

— Ты сможешь приходить ко мне и играть!

В дверь тихонько постучали.

— Клим, вас зовут! — произнесла мадемуазель Эмма.

Он повернулся к Любочке. Его силуэт на фоне окна был безлик и черен.

— Я что-нибудь придумаю, — пообещал Клим и вышел.

В комнату влетела мадемуазель Эмма.

— Он хоть извинился? Он понял, что был неправ? — Она обняла всхлипывающую Любочку и прижала ее к пышной груди. — Я никому не позволю обижать мою деточку!

* * *

Следующим утром Александр Ильич повез Клима к декану юридического факультета, и Любочка до вечера промаялась одна, обмирая от страха и любви. Она несколько раз подходила к роялю, пробегалась пальцами по клавишам и тут же закрывала крышку. Это ей, а не Климу, следовало отказаться от музыки. Когда он играл, он служил какому-то особому, неведомому ей духу и был готов пожертвовать ради него всем: своим будущим, карьерой и даже отношениями с отцом. Клим понимал, какую цену требует заплатить это ненасытное божество, но не мог по-другому: он не был хозяином своей жизни.

«Шаман… Прирожденный шаман», — повторяла про себя Любочка.

Ей отчаянно хотелось поговорить с Климом: что же теперь с ним будет? Что случается с шаманами, которые не могут следовать своему призванию? Ведь это, наверное, невыносимо — знать, что тебе дано бесценное сокровище, а ты вынужден выкинуть его на помойку.

Клим намекал, что он похож на мать, которая умерла непонятно от чего. Это и есть ответ? От одной мысли об этом у Любочки начинал дрожать подбородок.

Она забрела в библиотеку и увидела на столе альбом по искусству, забытый мадемуазель Эммой. На первой странице была изображена скульптура Дианы-охотницы, достающей стрелу из колчана. Волосы у нее были такие же, как у Любочки, — белые, волнистые, закрученные на затылке в пучок. Но Диану точно никто бы не посмел назвать одуванчиком!

Клим говорил, что охотники ставят перед собой цель и упорно идут к ней; в этом и заключается их талант.

«Я хочу, чтобы Клим был моим», — решила Любочка.

Но вечером Роговы не вернулись: Александра Ильича срочно вызвали на службу, и он не разрешил Климу остаться в Москве. Извозчик, приехавший за их вещами, рассказал, что отец с сыном крупно поссорились.

* * *

Любочка написала Климу несколько писем, но он так и не ответил, а в апреле пришло известие, что он пропал. Его искали по моргам и больницам, Александр Ильич даже объявил награду тому, кто укажет местонахождение его сына, но поиски так ничего и не дали.

Любочка не спала ночами и оставляла окно открытым — ей все казалось, что Клим обязательно придет к ней. Но дни шли за днями, месяц за месяцем, а от кузена не было ни слуху ни духу.

Первая открытка от Клима пришла, когда Любочка уже была замужем и перебралась жить в Нижний Новгород. Оказалось, что ее кузен уехал в Персию, потом в Китай, а потом судьба занесла его в Аргентину, где он стал известным журналистом, вхожим в президентский дворец. Он действительно оставил игру на рояле — потому что у него не было рояля, — но нашел другой способ послужить своему божеству.

Клим передавал всем приветы и подписался странным словом, которое было понятно только его кузине: «Шаман».

В Россию он вернулся через десять лет — даже не подозревая, чем это обернется для него и для Любочки.

Хотите прочесть следующий рассказ-приквел к серии «Грозовая эпоха»?

Подпишитесь на мои новости и получите рассказ «Ангел» бесплатно!

ВСЕ КНИГИ СЕРИИ "ГРОЗОВАЯ ЭПОХА"

книга 1

роман о русской революции 1917 года

книга 2

роман о русских эмигрантах в Китае

книга 3

роман об иностранных журналистах в СССР

Добавить комментарий

Ваш электронный адрес не будет опубликован. Обязательные для заполнения поля помечены *

Отправить