Из путеводителя 1909 года:
Нижегородская ярмарка, без сомнения, является современным чудом света. Это самый большой торг в России, на который съезжаются купцы и покупатели со всей Империи и окрестных держав.
Каждый год Базиль Купин снимал лавку на Нижегородской ярмарке, помещал над дверью вывеску «Заграничныя моды» и дурил покупателей, покуда длился ярмарочный сезон.
Базилю все сходило с рук: даже то, что он бессовестно натягивал материал на аршин, чтобы отдать поменьше, а получить побольше. К нему ходили, чтобы посмотреть на его смоляные кудри, на умопомрачительные усики и серебряные часы с цепочкой.
Дождавшись покупательниц, он ловко снимал с полок рулоны тканей, кидал их на прилавок так, что подскакивали ножницы и коробка с мелками, разматывал, показывал на свет воздушные шелка, сияющую парчу и нежный бархат. Дамы ахали.
Базиль поднимал соколиный взор и, глядя прямо в душу, тихо приказывал:
— Извольте приложить матерьяльчик к грудям.
А потом начинал врать, что сейчас продаст отрез себе в убыток, потому что сил нет смотреть на такое великолепие.
Базиль был гордостью и легендой Нижегородской ярмарки — самой большой в Российской империи, а может, и во всем мире. Шестьдесят корпусов, две с половиной тысячи лавок — и всякий торговец из сил выбивается, чтобы его заметили. А Базилю и делать-то ничего не требовалось: увидев раз, его уже не забывали.
* * *
Максимка попал к нему в услужение за быстрые ноги и понимание красоты. Его папаша, мастер по манекенам, сделал для Базиля большую деревянную куклу и отправил Максимку, чтобы тот помог установить ее в витрине.
Они провозились до вечера. Базиль — стройный, ловкий как бес, в белой рубахе с закатанными рукавами — чуть ли не танцевал вокруг своей «красавицы». Дамы, шедшие по Модной линии, задерживали шаг и косились на него, на куклу, обряженную в небесно-голубой шелк, и на краснеющего Максимку, которому было велено стоять смирно и держать подушечку с булавками.
— Я хоть и без ниверситета, — говорил Базиль, быстро подшивая рукав, — а всему обучен и обхождение тонкое знаю. У меня в предках французы были, и я сам чего хочешь могу по-французски сказать: хоть «пардон», хоть «мерси».
Дома Максимка рассказал об этом папаше, но тот лишь отмахнулся.
— Конюхи его предки были, а не французы.
Максимке не верилось. У него все не шла из головы витринная красавица. Была кукла без лица и без души, а Базиль сделал из нее чудесную незнакомку в широкополой шляпе под вуалью. Разве обыкновенный человек на такое способен?
Максимке нужно было думать о заработке, но он целыми днями вертелся рядом с «Заграничными модами» и все старался угодить Базилю: открывал двери покупательницам и помогал им доносить свертки до колясок. Вскоре Базиль начал приглашать его в лавку — мести полы, прислуживать когда требуется и бегать по поручениям.
— Платить я тебе не буду, — сказал он. — Но жизни, так и быть, научу.
После закрытия торговли Базиль не ездил домой, как остальные нижегородцы, а оставался в лавке. Он говорил, что ему неохота вставать до свету, чтобы успеть к началу ярмарки, и что все необходимое у него и тут имеется: хочешь — в баню иди, хочешь — на представление в театр, а хочешь — в церкви грехи отмаливай.
По вечерам они с Максимкой пили чай, по-культурному оттопырив мизинцы, и насмешничали над невеждами-приказчиками, которые думали, что салат — это блюдо из сала.
— Тебе сколько лет? — спрашивал Базиль. — Четырнадцать? Вот вырастешь — давай махнем в Париж. Мне туда страсть как надо!
Максимка восторженно кивал.
* * *
Однажды в лавку заглянула молодая барыня — с щечками, с ямочкой на подбородке и с колесиками пенсне на узком носу.
— Милости прошу, Татьяна Петровна! — засуетился Базиль. — Все к вашему услужению и полному удовольствию!
Максимка подвинул кресло к свету и положил рядом журналы — чтобы покупательнице было удобнее рассматривать картинки, — но она все стояла у прилавка и шепталась о чем-то с Базилем.
— Экий вы негодник! — вдруг сказала она, вытащила из манжета платочек и, смеясь, махнула ему по носу.
Базиль только расхохотался, показывая белые зубы.
Так и не посмотрев журналы, Татьяна Петровна ушла, а ее платочек волшебным образом оказался у Базиля в нагрудном кармане.
* * *
Лишь только стемнело и на Модной линии зажглись электрические фонари, Базиль обрядился в новый сюртук и повязал на шею галстук «павлиний глаз».
— Пойдем со мной, — сказал он Максимке и велел ему взять с собой большое медное блюдо.
Тот сразу почуял, что дело серьезное, но расспрашивать о подробностях не осмелился.
Они молча шли по ярмарочным улицам — мимо Китайских рядов, пахнущих крепким чаем, дымом жаровен и нездешними специями, к армянской церкви и дальше — к бесчисленным гостиницам, налепленным одна к другой.
Нижегородская ярмарка открывалась всего на полтора месяца, но за это время торговцы, трактирщики и содержатели притонов зарабатывали столько, что хватало на целый год. Веселье шло круглосуточно: в ресторанах гремели оркестры, пели хоры, кто-то дрался, кто-то разнимал… Цыгане водили на веревке сонного медведя и трясли бубном, требуя внимания почтеннейшей публики.
Максимка бежал сквозь толпу за хозяином и несколько раз едва не потерял его из виду.
Наконец Базиль остановился у богатого четырехэтажного дома с квартирами, которые сдавались внаем на время ярмарки. Повозившись с ключом, он отпер высокую полированную дверь и поманил Максимку за собой.
— Нам сюда.
Щелкнул электрический выключатель, и на стене вспыхнула тусклая лампа под матовым колпаком. Максимке показалось, что они очутились на дне волшебного колодца с расписными стенами и чугунной винтовой лестницей.
— Слушай меня внимательно! — шепнул Базиль. — Сиди здесь, внизу, и, если сюда явится полковник — высокий такой, с рыжими усами, — бросай блюдо себе под ноги, будто ты его нечаянно обронил. Звон будет такой, что мы услышим. Вот тебе ключ от лавки: сразу беги туда, а я потом подоспею.
Максимка ошарашенно кивнул, и Базиль побежал вверх по лестнице. Раздался осторожный скрип двери, лязганье замка — и все смолкло.
Максимка опустился на нижнюю ступеньку. Он догадался, о каком полковнике шла речь: давеча в коляске Татьяны Петровны, что поджидала ее у «Заграничных мод», сидел какой-то офицер. Максимка хорошо разглядел его рыжие усы и белую фуражку.
Ох, Базиль, Базиль… Шутка ли — спутаться с полковничьей женой! Ведь так и доиграться недолго!
И все же по Максимкиному лицу расплывалась улыбка. Хозяин не раз говорил: «Если любить — так настоящую даму. Если мечтать — так о Париже». Базиль, в отличие от всех остальных, умел жить широко и красиво. Душа у него была особенная, не то что у Максимкиного папаши, который чуть что орал на мать матными словами.
С улицы доносились нестройное пение и грохот проезжавших пролеток. Иногда кто-то поднимался на крыльцо, и Максимка вскакивал, ожидая, что это вернулся полковник. Но большую двустворчатую дверь так никто и не открыл.
Время тянулось медленно, хотелось спать, и несколько раз медное блюдо чуть не выскользнуло из Максимкиных рук.
Что, интересно, сейчас делает Базиль? Стоит на одном колене перед Татьяной Петровной и целует ей ручку? Максимка видел такой рисунок на театральной афише. Верно, так полагается обращаться с благородными дамами.
— Ты что тут делаешь?! — рявкнул кто-то.
Максимка встрепенулся со сна и обмер: прямо над ним нависло мертвенно-бледное лицо с рыжими усами. Он потянулся к медному блюду, лежавшему у ног, но полковник схватил Максимку за ухо и поволок к двери.
— А ну пошел вон!
— Дяденька, больно!
Полковник так ткнул Максимку в спину, что тот вылетел за дверь чуть ли не под ноги лошади.
— Смотри, куды прешь! — гаркнул кучер и ожег его кнутом.
Максимка метнулся обратно на тротуар, к крыльцу, но дверь уже была заперта.
Сердце колотилось. Что же сейчас будет? Что, если Базиль попадется? Ведь его же убьют, ей-ей, убьют!
Кто-то положил Максимке руку на плечо, и он аж присел от испуга. Оглянулся — хозяин… живой!
Челка Базиля стояла дыбом, незастегнутые концы воротника торчали в разные стороны, как белые лепестки; в глазах танцевали чертенята.
— Я по пожарной лестнице спустился, — шепнул Базиль. — Чуть ногу, ей-ей, не сломал, спрыгнув оттуда. Пошли домой!
От него пахло водкой и мятными леденцами.
Навстречу Базилю и Максимке шли девки с размалеванными лицами. Взяв друг друга под руки, они пели: «…она в сакле своей спит с кинжалом в груди». Городовой волок за шиворот пьяницу: «Я те покажу, как озорничать!» Лицо мужика и мундир городового были испачканы кровью.
Максимку всего трясло, спина — там, где полоснул кучер, — нестерпимо болела.
— А барыне твоей ничего не будет? — на бегу спросил он.
Но Базиль лишь отмахнулся.
— Ейный папаша знаешь кто? Самый важный в Москве генерал!
Он остановился под фонарем, достал папиросу и прикурил, улыбаясь своим мыслям.
— Эх, ничего-то вы не понимаете в женщинах! Взять хоть нашего полковника — этот чурбан лишь тогда замечает жену, когда у него деньги кончаются или когда пуговица на рейтузах отскочит.
Базиль поднял смеющиеся глаза на Максимку, и тот поспешно улыбнулся словам хозяина. Но на душе все равно было тревожно.
Они вышли на Модную линию.
— Есть хочешь? — спросил Базиль Максимку. — Заходи, сейчас что-нибудь найдем. А то мамка тебе, небось, ничего разогревать не будет.
Они вошли под навес и не сговариваясь замерли. На крыльце, поджав коленки к подбородку, сидел ангел в белом платье — лет двенадцати, не больше.
— Ниночка! — восторженно заорал Базиль. Подхватив девочку под мышки, он приподнял ее и звонко чмокнул в обе щеки. — Ты как здесь очутилась? Слышь, Максимка, это дочка моя! Видал, какая выросла?
Она была очень похожа на Базиля: те же темные кудри, те же ясные глаза.
— Ты куда пропал? — строго спросила Нина, не обращая внимания на Максимку. — Месяц как домой не являлся!
— У меня дела… — Голос Базиля прозвучал виновато, но он тут же переменил разговор. — Мать-то как тебя отпустила в такую даль?
— Она не отпускала, я сама пришла. Жорка болеет, и она не могла от него отойти.
Базиль подкатил глаза.
— Вот ведь мать твоя дура! Даже за детьми присмотреть не может…
— Папа!..
— Ну что?
— Дома ни копейки не осталось. Жорку на что будем лечить?
Максимка отпер им дверь лавки, и они вошли внутрь, совсем забыв о нем.
Он постоял, подкидывая ключ на ладони, и побрел домой, в барак за Сибирскими пристанями.
* * *
Максимка решил больше не ходить к Базилю. Чем тот был лучше его собственного папаши? Везде было одно и то же: вранье и грубость.
Он решил наконец-то взяться за дело и нанялся к мужикам-цирюльникам собирать остриженные волосы и плести из них особые шиньоны, которые дамы подкладывали под пучки на макушке. Работа была мелкая и нудная, но Максимке нужны были деньги. Всю прошлую зиму он просидел дома на печи и выходил на улицу лишь тогда, когда старшие братья давали ему сапоги. Тоска была — хоть на стену лезь! В этом году он твердо решил купить себе валенки.
В обед цирюльники отправили Максимку в обжорный ряд — купить пирогов и горячего чаю. Завернули ранние холода, по небу гуляли серые тучи, и с реки несло сыростью.
Проходя мимо колокольного ряда, Максимка остановился поглядеть на звонарей в длиннополых подрясниках. Они бродили между колоколами, подвешенными на толстых бревнах, пробовали то один, то другой и долго вслушивались в густую разноголосицу.
Эх, хорошо бы уйти в монастырь и жить там, среди красоты и святости! Никакого вранья, никакой грубости, никаких дурацких мечтаний о Париже… Только колокольный звон, молитва и разговоры с ангелами.
— Тебе нравятся колокола? — спросил девчоночий голос.
Максимка оглянулся. Рядом с ним стояла Нина — в белом платье и цветной шали, завязанной на груди. Ветер трепал ее темные кудри, и она то и дело откидывала их с лица.
— Красивый звон — малиновый… — сказал Максимка и отвел глаза.
Было стыдно смотреть на нее, после того как он помогал Базилю таскаться к полковничьей жене.
— А я больше музыку в синематографе люблю, — сказала Нина. — Как сеанс начнется, я иду к задней стене и слушаю.
— А внутри ни разу не была?
Она покачала головой.
— Я сегодня спросила папу: можно мне пойти на «Проделки Купидона»? Это комедия — все мои друзья ее уже сто раз смотрели. А он говорит: «Нечего деньги на баловство переводить».
Максимка вспомнил парчу и бархат в лавке Базиля, его журналы и баночку с французской помадой для усов.
— Хочешь — пойдем со мной на «Купидона», — сказал он, нащупывая в кармане копейки, скопленные на валенки.
Нина даже не нашлась, что сказать.
— Слушай… — произнесла она наконец. — Давай я тебе яблоко принесу? У меня есть одно, вкусное.
— Ты просто приходи и все, — отозвался Максимка.
* * *
Темный зал, жесткая скрипучая скамья, туманный луч проектора над головами. Под звуки рояля мальчишка Купидон искал, в кого бы ему выпустить стрелу любви.
Впереди сидела старуха в огромной шляпе, и Нина то и дело привставала на месте, чтобы лучше видеть происходящее на экране. Длинная бахрома от ее шали скользила по Максимкиной руке, и он каждый раз обмирал от пронзительного счастья и нежности.
Когда они с Ниной встретились у кассы, она рассказала ему, что живет в Нижнем Новгороде, где у ее родителей имеется портновская мастерская. Отец шил дамские наряды, а мать — занавески и простыни. Машинка у них была одна на двоих — большая, на чугунной подставке, очень хорошая, — но Базиль забрал ее на ярмарку, и Нинина мать не могла теперь даже подрабатывать. Руками много ли нашьешь?
Максимка знал, что Базиль, сострочив платье для своей «незнакомки», даже не прикасался к швейной машине. Она только зря пылилась в углу.
— У твоей матери совсем денег нет?
Нина покачала головой.
— У меня братишка в горячке лежит. А доктора — они знаешь сколько дерут? Ужас! Мама боится про деньги спрашивать — отец ее все время за это ругает. Вот я и надумала сама попросить.
— Так он дал?
— Сказал, что сегодня получит долг с одной покупательницы и сразу даст.
Купидон на экране подвел усатого мужчину к даме в бальном платье. Но тут пленка оборвалась, экран стал белым, и публика засвистела:
— Эй! Гони фильму!
Мужчина в переднем ряду привстал, и его лицо попало в луч прожектора.
— За что деньги уплочены? — крикнул он, и Максимка с ужасом узнал Базиля. Рядом с ним сидела Татьяна Петровна, в маленькой соломенной шляпке и поблескивающем пенсне.
Нина тоже узнала отца.
— Пойдем отсюда, а то мне попадет! — прошептала она и сдавила Максимкину руку горячими пальцами.
Как только механик вновь запустил пленку, они, пригнувшись, выбрались из зала.
На площади гуляли нарядные люди, разносчики таскали на головах подносы с товаром и громко расхваливали его перед публикой. К небесам взлетали качели-лодочки, увитые лентами.
Внезапно Максимка заметил полковника, мужа Татьяны Петровны. Шинель его была распахнута, фуражка сдвинута на затылок. Он напряженно смотрел на дверь, откуда только что вышли Максимка и Нина, и похлопывал себя по руке набалдашником тяжелой трости.
Может, стоит предупредить Базиля? Максимка перевел взгляд на Нину: она чуть не плакала из-за того, что им пришлось уйти из синематографа.
— Ничего, перетерпим! — храбрясь, произнесла она. — Я у девчонок спрошу, чем кончилась картина.
— Я тебе кое-что поинтереснее покажу, — сказал Максимка и подумал, что если полковник встретит Базиля, то так тому и надо.
* * *
Ночью, лежа на полу вместе с храпящими братьями, Максимка не мог уснуть. Он вспоминал, как они с Ниной пошли на реку, и он рассказывал ей все, что знал про ярмарку: про подземные галереи, где разбойники хранили краденое, про утопленника, которого выловили у понтонов, и про маленький пароход, севший на мель недалеко от Сибирских пристаней.
— Это пьяные купцы устроили гонки и загубили машину, — говорил Максимка, показывая на ржавый остов, торчащий посреди реки. — Там теперь привидения водятся.
Нина смотрела на него восторженными глазами.
Они расстались, когда в небе появилась луна, закутанная в полупрозрачное облако, как в вуаль. Максимка хотел проводить Нину, но она сказала, что отец заругает ее, если увидит в компании мальчишки.
— Я, наверное, знаю, чем кончились «Проделки Купидона», — произнесла она и убежала.
Максимка тоже знал.
* * *
Он проснулся от того, что кто-то громко бухнул дверью.
— Слыхали? — выкрикнул папаша, врываясь в комнату. — Базиля-то нашего чуть до смерти не убили.
Максимка вскочил как ужаленный.
— Кто?
— Да какой-то офицер. Базиль приволокнулся за его женой, вот он ему голову и проломил.
Максимка не помнил, как добрался до «Заграничных мод». Сердце рвалось из груди, перед глазами качалась мутная пелена. Да как же это?! Что же это делается?!
Дверь лавки была закрыта. У крыльца стояли тетки, служившие в Галантерейном ряду.
— Все, отмучился Базиль, — сказала одна, в сером переднике. — У него аж мозги брызнули, когда его офицер тростью приложил. Не жилец он теперь.
Максимка подбежал к ним.
— Тетеньки, миленькие… А куда его дочка подевалась? Нина?
Торговки переглянулись.
— С отцом домой отправилась. Жалко девчонку: Базиль помрет — кто ее кормить будет? По миру, небось, пойдет.
Максимка молча опустился на ступени крыльца. Он сам, своими руками, погубил и Базиля, и Нину, и ее мать с маленьким Жоркой.
Голоса теток долетали до него, как сквозь вату:
— Сейчас пристава какого-нибудь пришлют — опечатывать лавку. Товар-то Базиль в кредит брал. Кто ж за него будет расплачиваться?
В лавке осталась швейная машина — ее тоже заберут? Максимка ощупал в кармане ключ от «Заграничных мод».
* * *
Три месяца спустя к покосившемуся дому на Провиантской улице, подошел монастырский послушник в запорошенном снегом подряснике. Он тянул за собой тяжелые санки, накрытые рогожей.
— Василий Купин тут живет? — спросил он через забор невысокую женщину, развешивающую во дворе белье.
Та обернулась, и черный платок упал ей на плечи. Ей было чуть больше тридцати, но волосы на висках были совсем седыми.
— Я Васю на прошлой неделе схоронила, — отозвалась она безо всякого выражения. — Он все лежал в параличе, да так и не встал.
Послушник перекрестился.
— Царствие небесное… Я вам швейную машинку привез, с ярмарки. Приставы хотели ее забрать, а я ее на части разобрал и спрятал на пароходе, севшем на мель, — туда никто не совался. Простите только, что сразу не смог вас найти — у меня адреса не было.
Женщина всплеснула руками.
— Голубчик ты мой! Да ты проходи в дом, не стесняйся!
— Мне к вечерне в монастырь надо. — Послушник помедлил, но все же спросил: — А Нина дома?
— Она в гимназии, одна важная барыня устроила ее туда. Самим-то нам ни в жизнь плату не потянуть, а та барыня сказала, что это в память о моем муже.
Послушник слабо улыбнулся.
— Это хорошо, что Нина теперь образованная будет. Дай ей Бог найти хорошего человека.
Этот рассказ является приквелом к роману «Аргентинец», в котором рассказывается о дальнейшей судьбе Нины Купиной.