belyi_shanghai_skachat

Белый Шанхай

Исторические романы > Белый Шанхай

Глава 15

Записки беглеца

1.

Записная книжка “Доходы и расходы”

Лодочница довезла меня до “Святой Марии”, а Дон Фернандо, узнав, что за мной гонятся люди Уайера, предложил поехать с ним в Кантон. Времени на раздумья было мало, и я согласился: тогда, в горячечной лихорадке после погони, мне показалось, что я отведу беду от своих близких, если исчезну из города.

Страх за моих девочек сводит меня с ума. Как Нина будет разбираться с коллекцией Гу Яминя? На что они с Китти будут жить? Что станется с Адой? Но больше всего я боюсь, что Уайер начнет вымещать на них зло.

Я должен был взять их с собой? На пароход с контрабандой, который в любой момент рискует попасть под обстрел?
Впрочем, я все равно не мог послать за ними, да Нина и не согласилась бы бросить все и удариться в бега — тем более с маленьким ребенком на руках.

Представляю, какими глазами она бы на меня посмотрела: “Тебя же просили не связываться с Уайером! Опять ты все испортил!”

О господи, только бы она догадалась, что я не по своей воле уехал из Шанхая! Какое-то беспросветное невезение: стоило нам с Ниной помириться и все опять обрушилось в тартарары.

2.

Вот уже третий день “Святая Мария” плывет по Восточно-Китайскому морю, и мы с Фернандо коротаем время за картами.
Мне не на что жить в Кантоне, и Дон предложил мне работу переводчика. В провинции Гуандун находятся десятки военных специалистов из России, и Фернандо мечтает подружиться с ними и получить заказы на поставки для армии Сунь Ятсена. Но для меня противна сама мысль о том, чтобы участвовать в подготовке гражданской войны.

Дон Фернандо не обращает внимание на мои протесты. “Куда ты от меня денешься?” — посмеивается он и тут же предлагает:

— Слушай, а может, тебе еще немецкий выучить? Раз ты такой способный к языкам, у тебя дело пойдет. Мне страсть как нужен переводчик с немецкого!

По словам Дона, Германия принимает самое активное участие в кантонских делах. Во время Мировой войны немцев выгнали из Китая, и они решили наверстать свое с помощью Сунь Ятсена.

Берлин тайком продает ему военное имущество: немецкие суда завозят его в соседние порты, а Дон контрабандой переправляет товар в Кантон. Раньше он все оформлял как дипломатическую почту, но после смерти Лабуды эта лазейка закрылась.

Помнится, Иржи говорил, что получил пулеметы от немцев, но пока мне не удалось выяснить никаких подробностей. Несмотря на наш уговор, Фернандо наотрез отказался отвечать на мои вопросы:

— Мы с тобой квиты. Ты ж за проезд не платишь? Вот и сиди — помалкивай!

Мне остается рассчитывать только на природную болтливость Дона.

По ночам мы спим на верхней палубе, и мне снятся Нина и Китти. Я просыпаюсь, как от электрического разряда, и долго смотрю на небо, наполовину загороженное тюками и ящиками. Звезд так много, что они напоминают светящийся ливень, застывший над миром. Прекрасные видения и оптические иллюзии — это все, что у меня осталось.

3.

Когда мы проходили мимо острова Формоза, наша джонка попала в тайфун. Каждые пять минут мы ныряли в кипящую бездну, переборки трещали, а над зеленоватыми волнами плясал неопадающий туман из мелких брызг — словно толпа морских демонов.

Как мы дотащились до Гонконга, я и сам не знаю — джонка дышала на ладан. С нашим грузом нельзя было становиться в док, и мы застряли на рейде, ожидая, пока Дон Фернандо договорится с нужными людьми в городе.

От нечего делать я разглядывал в бинокль поросшие лесом скалы, бесчисленные острова и вереницы кораблей, ждущих очереди на разгрузку. Жара стояла такая страшная, что воздух напоминал горячий кисель. Мне казалось, что от влажности отсыревает не только белье, но и кожа и волосы.

hongkong_junk

Вид на Гонконг

Как мне хотелось съездить в Гонконг и отправить Нине телеграмму! Но Дон и слышать не хотел об этом: он боялся, что я проболтаюсь о его грузе и таможенники арестуют “Святую Марию”. Чтобы я не нанял лодочника и не сбежал, он велел отобрать у меня все деньги, в том числе те, что я выиграл у него в карты. Бандит — он и есть бандит.

Наконец джонку починили, но Фернандо не торопился с отправкой. По слухам кантонские купцы окончательно рассорилась с Сунь Ятсеном, и Дон подумал, что чем больше будет накаляться обстановка, тем выше поднимется цена на оружие.

Мы снялись с якоря только когда в гавань вошел советский пароход “Воровской”. Большевики тоже снабжают Сунь Ятсена контрабандой: по документам они везут рояли, а вскроешь упаковку — там станковые пулеметы или патроны россыпью.

Дон подумал, что нам надо попасть в Кантон раньше конкурентов, и, прицепив к корме мексиканский флаг, мы двинулись вверх по Жемчужной реке.

Я всегда полагал, что южный Китай — это царство джунглей. Ничего подобного! Леса вдоль берегов давно вырублены, а земля расчерчена на квадраты рисовых полей. Над тростниковыми зарослями носятся стаи птиц; круторогие буйволы провожают пароходы удивленными взглядами, а мальчишки-погонщики прыгают по их горбатым спинам, как по торчащим из воды камням.

canton_peasant

Китайский крестьянин

Не доплыв до Кантона, “Святая Мария” остановилась у острова Вампу, где находится военная академия, готовящая офицеров для армии Сунь Ятсена.

fort

Форт на Жемчужной реке

После долгой переклички на кантонском языке, в котором я не понимаю ни слова, нам разрешили сойти на берег.

— Мне надо встретиться кое с кем из русских, — сказал Дон Фернандо. — Ты будешь переводить.

Я сказал, что никуда не пойду, пока он не вернет мне деньги, и скрепя сердце Дон отсчитал мне сто долларов в гонконгской валюте:

— Подавись, зануда! Кажется, я зря спас тебя от Уайера.

Дону Фернандо уже доводилось бывать на острове Вампу, и он повел меня по плацам, на которых занимались маленькие смуглокожие кадеты. На вид им было лет пятнадцать-семнадцать, и в своих форменных шортах, рубахах с короткими рукавами, сандалиях и красных галстуках эти вояки напоминали безобидных бойскаутов.

В голове не укладывалось: неужели этих мальчишек отправят в бой? Впрочем, давно известно, что подростки — это самые преданные солдаты. Взрослые и опытные бойцы не бросаются в атаку ради идеи, а соплякам всегда кажется, что они могут перевернуть мир, если захотят.

Военными инструкторами на Вампу служат командиры Красной армии и бывшие немецкие офицеры. Кадеты учатся ходить строем и стрелять по соломенным мишеням, а в классных комнатах проходят занятия по марксизму, национализму и шапкозакидательству. Что еще нужно для превращения полуграмотного парнишки в идеальное пушечное мясо?

Оказалось, что мы прибыли на остров как нельзя кстати. После очередной стычки с Торговой палатой Сунь Ятсен перебрался на Вампу, и принялся готовиться к контрнаступлению. Узнав, что Фернандо привез оружие, начальник академии, Чан Кайши, срочно вызвал его к себе, а я остался ждать в теньке под банановым деревом. Там меня нашел молодой человек по имени Назар, присланный из Москвы на стажировку в большевистскую англоязычную газету “Народная трибуна”.

Русские моментально узнают друг друга на чужбине: даже если ты много лет провел за границей, в твоем лице и повадках остаются верные приметы “нашего человека”. Механизм этого узнавания для меня загадка: так, верно, птицы схожих видов интуитивно чувствуют, кто свой, а кто чужой.

Назару девятнадцать лет; он светловолос, розовощек и подвижен, как ягненок. Я сказал ему, что являюсь корреспондентом газеты “Ежедневные новости”, и Назар почему-то решил, что это советское издание.

— Нам повезло, что мы оказались тут! — воскликнул он. — Сейчас Кантон — это главная арена борьбы с мировым капиталом!

Когда Назар сказал, что он живет не на Вампу, а в городе, и за ним скоро пришлют моторную лодку, я напросился поехать с ним. Во-первых, мне надо было добраться до телеграфа и отправить весточку Нине, а во-вторых, я все-таки решил сбежать от самодура Фернандо.

Кантон поразил меня. Его трущобы раскинулись не на земле, а на лодках, заполонивших многочисленные каналы и заводи. В Шанхае я видел живущих на сампанах людей, но местные плавучие деревни — это явление другого порядка: по словам Назара в них обитает около двухсот тысяч человек. В реке стирают, из нее берут воду для питья, а на речное дно спускают покойников — даже тех, кто умер от инфекционных болезней.

canton_river copy

Кантон. Люди, живущие на сампанах

Бесконечные вереницы плоскодонок с полукруглыми навесами из тростника заполняют все пространство речных заводей, и по ним ходят, как по улицам. Здесь же сидят рыбаки с сетями и удочками, здесь же бродят куры, привязанные за лапу бечевкой. Маленьких детей тоже привязывают за ногу, чтобы не свалились в воду, а роль спасательного жилета выполняет сухое полено, прицепленное к спине.

Назар подвез меня к острову Шамянь, на котором располагается иностранная концессия и телеграф, но я не смог туда пробраться. Стоило мне заговорить с солдатами, охранявшими мост, как на меня наставили револьвер:

— Русский? Коммунист? Проваливай отсюда!

 

shameen_bridge_canton

Кантон. Остров Шамянь

В связи с последними событиями Шамянь перешла на осадное положение, и тех, кто говорит с русским или немецким акцентом, сразу записывают во враги.

Искать другую телеграфную контору было поздно, и выяснив, что мне некуда идти, добрый Назар пригласил меня к себе — в общежитие советских служащих.

До места мы добрались в паланкинах. Назар долго извинялся за вынужденную эксплуатацию трудящихся, но солнце уже село, а ходить пешком по ночному Кантону небезопасно. Тут настолько велика ненависть к “белым дьяволам”, что русским и немцам приходится носить на рукавах кусок материи со специальным иероглифом, чтобы сразу было понятно, что мы свои. Днем еще можно рассчитывать на эти повязки, а в темноте кто ж их увидит?

Мы сели в будки с резными решетками на окнах, носильщики подхватили нас и побежали, грохоча деревянными сандалиями по мостовой.

Переулки в Кантоне так узки, что в некоторых местах можно раскинуть руки и достать от стены до стены. Меня не покидало чувство, что мы попали в катакомбы, из которых нельзя выбраться.

Наконец нас доставили на тихую улочку, где в трехэтажном здании с балюстрадой находилось советское общежитие.

Назар жил в комнате, все убранство которой составляли портрет Ленина, расписной китайский шкафчик и циновки с голубыми фарфоровыми кирпичами в изголовье. Назар сказал, что это местная разновидность подушек — они приятно холодят затылок.

Ванная тоже произвела на меня большое впечатление — это был глиняный чан в половину моего роста, но настолько узкий, что мыться в нем можно только стоя.

Назар выдал мне кусок черного липкого мыла и средство от паразитов “Лизол”.

— Добавь в воду не меньше столовой ложки, иначе подхватишь чесотку или еще что похуже.

Когда я вернулся в комнату, там стояло удушливое зловоние, исходящее от тлеющего жгутика, скрученного наподобие змеи.

— Это средство от комаров, — пояснил Назар.

Некогда у него имелась москитная сетка, но перед уходом он сунул ее в шкаф, и она покрылась черной плесенью. Назар не решился до нее дотронуться: кто знает, какая зараза в ней поселилась?

Мы улеглись, и Назар принялся болтать о быте и нравах советской коммуны.

В нем уживаются два человека: один — вполне разумный, толковый юноша, который ценит блага цивилизации, разделение труда и личный комфорт. Его ничуть не смущает то, что комнаты советского общежития убирает прислуга, а одежду стирают прачки — это ни в коей мере не эксплуатация.

Вторая личность Назара явно не от мира сего. Она напрочь лишена самоиронии, свято верит в то, что частной собственности быть не должно, а эксплуатацию надо пресекать в зародыше.

“Второй Назар” разговаривает исключительно газетными штампами. В его глазах любой бедно одетый человек — это “угнетенный трудящийся, с надеждой смотрящий на советскую Россию”. Любой богатый является “ставленником мирового империализма”, а русский эмигрант — это по определению “продажная сволочь, которая беспрестанно готовит провокации против СССР”.

Я прикинул, какое из его определений подходит лично ко мне. Наверное, “буржуазный подголосок, трясущийся от ярости, видя, как неуклонно растет престиж Советского Союза”.

Вскоре Назар засвистел носом, а я так и не смог уснуть. Сижу сейчас у окна и при свете огарка пишу дневник.
Где-то рядом проходит железная дорога, и каждые десять минут по ней с грохотом носятся поезда. Зудят цикады, квакают лягушки, а с канала доносятся гудки катеров и трели свистков.

Все действительно познается в сравнении. Когда-то я жил в квартире, где над ухом зудела только Ада, и где одежду можно было вешать в шкафы без опасения, что через сутки она сгниет от сырости. У меня была достойная работа, я виделся каждый день с Ниной и Китти и имел наглость быть недовольным жизнью. Вероятно, китайские боги решили наказать меня за неблагодарность.
Я не представляю, что я буду здесь делать и как долго продлится мое изгнание.

4.

В те дни, когда закладывалась Москва, Кантон уже был городом с тысячелетней историей. Здесь начинался морской Шелковый путь из Китая на Средний Восток; здесь строили грандиозные корабли и покрывали тончайшей резьбой слоновую кость, янтарь и драгоценную древесину.

streets_of-canton

Улицы Кантона

Кантон — город ремесел. Местные мужчины вышивают шелком полотна необыкновенной красоты, а женщины трудятся над знаменитыми кантонскими шалями с длинной бахромой. Это искусство было завезено сюда из Португалии и вскоре стало важной статьей экспорта. При этом сами китайцы шали не носят.

В районе Сигуань на каждой улице торгуют чем-то своим: серебром, расшитыми туфлями, парчовыми халатами или гребнями из панцирей черепах. Второй этаж домов выступает над тротуарами, пряча их от солнца, и горожане ходят по этим тенистым переходам, таская в руках железные кольца с крючками и прицепленными к ним покупками — эдакий заменитель хозяйственной корзины.

Есть торговые заведения с витражами в окнах и прилавками из полированного дерева. Есть лавчонки, где под потолком висят облепленные мухами свиные туши. На земле громоздятся бочки с рыбой, клетки с лягушками, змеями, курами и сверчками. Чуть в стороне стоят маленькие скульптуры будд, перед которыми теплятся тонкие свечи и палочки с благовониями. Жаркий ветер гоняет по тротуарам опавшие лепестки и обгоревшие бумажки — все, что осталось от вчерашних подношений богам.

Мне хочется рассказать Нине о Кантоне, но я не смею писать ей прямым текстом — если Уайер досматривает ее почту, он не должен догадаться, о чем идет речь.

Моя телеграмма выглядела так: “Ваш заказ №040789 (дата моего рождения) прибыл на склад и будет доставлен вам после прохождения карантина”.

Умница Нина тут же ответила: “Если надо, возьмите страховку. Главное, чтобы груз был в целости и сохранности”.

Все-таки это невероятное облегчение — знать, что она все поняла, как надо.

french_post_office_canton

Французская почтовая контора на острове Шамянь в Кантоне

В Кантоне каждый день происходят столкновения между людьми Сунь Ятсена и торговцами, которых довели до отчаяния непомерными налогами. Еще издали слышны выкрики, грохот барабанов и стук деревянных сандалий по мостовой, и вскоре вся улица заполняется демонстрантами. Одни держат в руках портреты Маркса и китайских националистов, а другие — портреты заводил из Торговой палаты. Вскоре начинается драка, на которую с балконов любуются местные жители. Они заключают пари о победе той или иной команды, а потом швыряют друг другу проигранные деньги — прямо над головами поверженных бойцов.

Прибегают стражники и забирают тех, кто не успел удрать, а через несколько минут на поле брани появляются мальчишки-старьевщики и собирают истоптанные портреты.

Я решил, что пробуду в Кантоне еще пару недель и в конце октября попробую вернуться в Шанхай и забрать Нину и Китти. Куда мы поедем, я не знаю. Мировая война породила невиданное переселение народов и, как следствие, ужесточение визовых режимов, так что в других странах нас не примут. Мы осели в Китае только потому, что пекинское правительство не имеет ни сил, ни времени заниматься проблемой иммигрантов.

Денег в обрез, и я очень благодарен Назару за то, что он поселил меня в своей комнате. Я спросил, как мне его отблагодарить, и он сказал, что самый лучший подарок — это совместная революционная борьба.

Мне пришлось написать очерк о волнениях в Кантоне и отнести его в “Народную трибуну”. Там меня долго хвалили и даже выдали награду — третий том из собрания сочинений Ленина.

— Это прекрасно, что вы можете писать по-английски! — сказала мне редактор, милая американская девушка, влюбленная в социализм. — Давайте вы каждую неделю будете писать о прошедших в городе митингах и демонстрациях?

Если бы мне пообещали гонорар, то я, может, и согласился бы, но стараться ради еще одной книги Ленина я не готов. Мне и одной вполне хватило: она немного мягче фарфорового кирпича и служит мне вместо подушки.

5.

Советские работники в Кантоне называют себя “Южно-китайская группа” и живут трудной, духовной и замкнутой жизнью воинствующих монахов — с той лишь разницей, что советское государство платит им жалованье и позволяет заводить семьи.
Я с любопытством приглядываюсь к своим соседям по общежитию.

Они молоды и горячо преданы революции. Многие привезли с собой жен: часть из них служит стенографистками и переводчицами, часть занимается столовкой, кружковой работой и стенгазетой.

На Западе считается, что большевики — это материалисты. Какое там! Их жизнь подчинена строгой обрядовости — с песнями, проповедями и праздничными ритуалами, а любые вопросы решаются с помощью цитат из священных книг: “ветхого завета” от Карла Маркса и “нового завета” от Владимира Ленина.

Мои соседи — неплохие ребята и с ними вполне можно ладить, но как только речь заходит о борьбе, они превращаются в суровых крестоносцев, которые не испытывают никакой жалости по отношению к еретикам.

Если средневековые фанатики во всем видели козни дьявола, то большевикам то и дело мерещатся “паутины заговоров против СССР”. Роль Сатаны у них исполняет жирный господин в цилиндре и монокле — вездесущий и зловредный Империализм. У него есть прислужники, в том числе эмигранты, “изменнически перешедшие в лагерь врагов прогрессивного человечества”. Злые силы мечтают всех поработить, и, если бы не спаситель-Ленин, мир давно бы погрузился во тьму.

На первом этаже нашего общежития висит довольно любопытная карта мира. СССР на ней обозначен красным цветом, а Москва — звездой, от которой расходятся яркие лучи. Все остальные страны изображены черным. Когда-то точно так рисовали географические карты со священным центром в Иерусалиме и землями “поганых” на окраинах.

Забавно, что большевики называют “революционным сознанием” крайний консерватизм и приспособленчество к мнению начальства, а “реакцией” — малейшее отклонение от догмы. Истина уже установлена и ничего нового искать не нужно — достаточно толковать “священное писание”. За любые крамольные помыслы еретик должен “отвечать перед народом”, то есть публично каяться на партсобрании.

Вообще тема вины и искупления является ключевой в жизни нашего общежития. Мои соседи обрушивают “шквал пролетарской критики” друг на друга, а потом, как ни в чем ни бывало, сидят на кухне и пьют чай. Есть в этом какие-то отголоски хлыстовщины[1]: ты меня ударишь, я тебя, боль искупит наши грехи, и мы вместе спасемся.

Странный парадокс: цель коммунизма — светлое будущее, а прямо сейчас мы не имеем права быть счастливыми. Хороший человек обязан не радоваться жизни, а страдать за народ: собственно, этим и занимаются мои соседи. Они отправляются на край земли, чтобы подвергать себя опасности, терпеть адскую жару и комаров и регулярно болеть кожными и желудочными болезнями. Им трудно и страшно, они чувствуют себя отрезанными от всего мира — точно так же, как первые миссионеры, приехавшие в Китай несколько столетий назад. При этом они абсолютно уверены в том, что делают нужное дело.

bund_canton

Набережная Банд в Кантоне

Я недоумеваю: неужели они всерьез надеются совершить переворот в стране, которую они не знают и не понимают? Никто из них не говорит по-кантонски и у них нет возможности познакомиться с местным населением. Откуда им знать, о чем мечтают китайцы? Кто им сказал, что многомиллионному народу Поднебесной хочется устроить у себя то же безобразие, что и в России?

Ответ напрашивается только один: мы живем во времена, когда ни одна страна в мире не может позволить себе изоляцию. Всем есть дело до всех, все считают себя вправе совать нос в чужой огород. Раньше земной шар представлял из себя “деревню”, где у каждого была своя изба и хозяйство, а теперь мы превратились в горожан, живущих в многоквартирном доме: у нас общий подъезд, свет и канализация. Понятное дело, что каждый жилец мечтает обустроить дом по-своему и где силком, где уговорами перетягивает соседей на свою сторону. Бесполезно спрашивать — морально это или аморально: такова плата за прогресс и коммунальные удобства.

На самом деле никакого “торжества пролетарской идеи” в Кантоне не будет — за отсутствием пролетариата. Кантон — это город, населенный ремесленниками, рыбаками и торговцами. Тут нищие толпами следуют за любым белым человеком и выпрашивают деньги: “Комсо! Комсо!” Тут портреты Маркса украшают цветами, как изображения Будды, а бóльшая часть города выглядит так, словно на дворе не двадцатый, а шестнадцатый век.

canton_creek

Улица-канал в Кантоне

Я затылком ощущаю готовность Кантона к насилию, но если взрыв действительно произойдет, то на почве национализма или противоречий между правящими кланами. А большевики тут — богатые дядюшки на чужой свадьбе, которых пригласили только потому, что они делают щедрые подарки.

В нашем общежитии никто не спрашивает друг друга о прошлой и нынешней службе, потому что каждый выполняет секретное задание по линии партии, Разведывательного управления, Наркомата по иностранным делам, Коминтерна и ОГПУ.

Сегодня ко мне подошел тихий молодой человек, числящийся завхозом, и стал осторожно расспрашивать: кто я и откуда. Я сурово посмотрел на него и попросил не задавать лишних вопросов.

На мое счастье в Южно-китайской группе правая рука не знает, что делает левая. Такая несогласованность в действиях объясняется просто: телеграфное сообщение с СССР стоит очень дорого и многие ведомства выделяют фонды всего на десять-пятнадцать машинописных страниц в год. Курьеры из Кантона добираются до Москвы по три-четыре недели, так что если обо мне и был сделан запрос, то на него еще не ответили.
Пожалуй, мне надо съезжать из советского общежития, а то кто-нибудь обнаружит мой дневник или выяснит, что “Ежедневные новости” — это далеко не пролетарская газета.

Запись, сделанная чуть позже

Мне пришла в голову замечательная мысль: надо отправить этот дневник Аде, но не в Дом Надежды, где его могут перехватить соглядатаи Уайера, а на адрес Бернаров. На конверте можно написать, что это каталог какого-нибудь издательства.

Я попрошу Аду передать мои записи Нине. Думаю, это лучший способ связаться с ней и рассказать, что со мной приключилось.

6.

Назар предложил Климу написать статью о пилотах, живущих при аэродроме на острове Дашатоу. Вербовщики Сунь Ятсена нанимали их по всей Европе, и в Кантоне собрался самый что ни на есть интернациональный авиаклуб.

sovetskie_letchiki_v_kitae

Советские летчики на службе у Сунь Ятсена

— У вас получится прекрасный материал для “Народной трибуны”! — уговаривал Клима Назар. — Эти пилоты — настоящие герои: они летают без метеосводок и ориентируются по горным вершинам и железной дороге. У них ведь даже карт нет! Вы бы рискнули подняться в небо без карты?

Особенно Назара поражал товарищ Кригер, который заведовал техническим обеспечением аэродрома.

— Он немец по происхождению, но вырос в Праге, а инженерное образование получал в Америке. Кригер прибыл в Китай во время Мировой войны, и ему очень помогло то, что он свободно владеет чешским и английским языками. Он выдал себя за чеха, и никто не догадался, кто он такой.

— Зачем же он приехал сюда? — удивился Клим.

— Немцам надо было снабжать свою армию, а связи с колониями были практически оборваны. Победа на войне может зависеть от любой мелочи — скажем, не будет порошка, которым чистят паровозные котлы, и транспорт встанет. Вот Кригера и направили в Китай, чтобы он переправлял всякое добро в Германию и Австро-Венгрию. Русские и немцы пострадали после Мировой войны, и теперь мы помогаем друг другу в борьбе с так называемыми Великими Державами. Кригер — это потрясающий человек: он не только поставил на ноги наш аэродром, но и научился летать лучше всякого аса. Он влюблен в авиацию: это будущее войны!

Климу самому было интересно познакомиться с летчиками Сунь Ятсена и он согласился взять у них интервью.

До острова Дошатоу пришлось добираться под дождем, а потом бежать через залитый водой аэродром к “столовке” — так назывался длинный стол и лавки под тростниковой крышей.

Там уже собрался десяток загорелых, перепачканных в машинном масле пилотов.

— Здорово, пресса! — заорали они и, обменявшись с гостями рукопожатиями, усадили Назара и Клима на почетные места — на бочки из-под керосина.

Дождь полил сплошной стеной, и под навесом стало сумеречно, как будто уже наступил вечер. Вымокшие до нитки слуги принесли горшки с рисом, разжаренной тушенкой и овощами. Вместо тарелок пилоты использовали банановые листья, а вместо стаканов — армейские жестяные кружки.

Болгарин Константин разлил байцзю, китайскую рисовую водку:

— За победу социализма! — провозгласил он тост.

Все выпили и заговорили, перебивая друг друга — кто по-русски, кто по-английски, кто по-немецки.

Клим записывал в блокнот истории пилотов. Все эти парни родились в разных странах, но их судьбы были на удивление похожи: они попали на фронт сразу после школы и научились выживать, смеяться в лицо опасности и ценить боевое товарищество больше всего на свете. Женщины стали для них добычей, дети — обузой, и любое гражданское занятие казалось им скучным.

— Какой ты, к черту, мужчина, если боишься драки? — негодовал кудрявый Пьер, бельгиец. У него вся грудь была в медалях, но после окончания Мировой войны ему так и не удалось устроиться на постоянную работу: начальству не нравилось, что он то и дело затевает потасовки с клиентами.

— За что именно вы собираетесь воевать? — спросил Клим у летчиков.

— За справедливость, — отозвался австриец Рихард и тут же принялся рассказывать о боевой операции против мятежников, взбунтовавшихся против Сунь Ятсена: — Тут я разворачиваюсь и даю очередь по цепи! Машина — вдребезги, цистерна взорвалась, а солдаты так и посыпались из кузова! И штаны на задницах горят!

Пилоты захохотали. Здесь, в Кантоне, они чувствовали себя богами войны, летающими на тучах и сеющими ужас среди врагов.

— Поскорей бы начался поход за объединение Китая! — воскликнул Константин. — Но сперва Сунь Ятсену надо разгромить “бумажных тигров” из Торговой палаты.

— Не уверен, что это у него получится, — осторожно произнес Клим. — Купеческая гвардия заняла район Сигуань и не пускает туда правительственные войска. А это конторы, лавки и склады — так что Сунь Ятсен больше не сможет собирать с них деньги.

— Ничего, мы вдарим по ним артиллерией — и вся недолга! — крикнул раскрасневшийся от водки Назар. — У Чан Кайши есть горные орудия! Правда, снаряды, которые ему привезли из Шанхая, к ним не подходят, но наши бойцы вручную укорачивают каждую гильзу, так что скоро мы всем покажем, где раки зимуют!

— Чан Кайши собрался обстреливать собственный город? — переспросил Клим.

— Не весь город, а только предателей из Сигуани.

Откуда-то выскочил мокрый, перепачканный в грязи бассет.

— Это наш Муха! — захохотал Назар, отбиваясь от пса, который норовил лизнуть его в лицо. — Да пошел ты к черту — от тебя тухлятиной пахнет!

Под навес шагнул человек в плащ-палатке, и Клим не поверил своим глазам: это был Даниэль Бернар!

— Товарищ Кригер, заберите свою зверюгу! — со смехом попросил Назар, но Даниэль ему не ответил.

— Что здесь делает этот человек? — спросил он, показывая на Клима. — Это белогвардейский шпион! Я его знаю — нам доводилось встречаться в Шанхае!

7.

Клима обыскали и втолкнули в полутемную караулку, увешенную покоробившимися от влаги плакатами. Крыша кое-где протекала, и на полу были расставлены консервные банки, в которые с гулким звоном капала вода.

Двое солдат с маузерами встали за спиной у Клима.

— Это Эдна велела тебе проследить за мной? — осведомился Даниэль.

Клим хмуро смотрел, как тот роется в его вещах, разложенных на столе.

— Я понятия не имел, что вы в Кантоне.

Дело было дрянь: Даниэль явно не хотел, чтобы в Шанхае узнали о его второй сущности, и у него был только один способ сохранить тайну — закопать старого знакомого в ближайшем овраге.

Климу стоило большого труда изображать спокойствие.

— Меня попросили написать статью для “Народной трибуны”, и поэтому я…

За стенкой послышался надрывный голос Назара:

— Я встретил его в академии Вампу и подумал, что он наш, советский… А-а-а! За что?! Не бейте меня!

Клим похолодел. Слава богу, он успел отправить в Шанхай свою записную книжку: если бы ее нашли и перевели, Клима бы точно расстреляли как врага революции.

Дождь пошел сильней, и капли бешено забарабанили по консервным банкам. Бассет Муха попытался сунуться в караулку, но Даниэль притопнул на него:

— А ну не лезь сюда!

Он вытащил из бумажника Клима сложенные вчетверо листки и, подойдя к окошку, внимательно просмотрел их.

— “Авро-504”, — усмехнулся Даниэль. — А говоришь — “не шпион”! Тебя послали переписать, какие у нас есть аэропланы?

— Эта машина принадлежит белым казакам, застрявшим в Шанхае, — отозвался Клим. — Они попросили Фернандо Бурбано найти для нее покупателя, а я помогал ему с переводом.

Даниэль поднял на него удивленный взгляд:

— Дон что, прибыл в Кантон? Ну наконец-то!

Он вышел на крыльцо и что-то приказал солдатам.

У Клима как пелена спала с глаз: Фернандо и Иржи были знакомы с Даниэлем и работали с ним в одной связке. Нина свела их между собой, и они начали использовать фальшивое чехословацкое консульство для поставок оружия Сунь Ятсену. Когда Лабуду арестовали, тот дал показания против Даниэля, и Уайер заткнул ему рот — лишь бы не пошел слух о том, что его зять является немцем и помогает большевикам и китайским националистам.

— Дон Фернандо может поручиться за меня! — сказал Клим, когда Даниэль вернулся в караулку. — Мы знаем друг друга пятнадцать лет — он подтвердит, что я не шпион!

Даниэль забрал документы на “Авро”.

— Это мы сейчас выясним.

Когда он ушел, солдаты посадили Клима на лавку и, скрутив ему руки за спиной, уселись играть в карты.

Время тянулось невыносимо медленно, и под конец он потерял всякую надежду на помилование. Даже если Дон еще не уехал из Кантона, он наверняка откажется поручиться за Клима. Сбежал от старины Фернандо? Ну так получи пулю в голову!

Вода из переполненных консервных банок растеклась по полу, но солдаты не обращали на это внимание. Они так ожесточенно лупили картами, словно пытались прихлопнуть ползавших по столу насекомых.

Интересно, Эдна знает, чем занимается ее супруг? Скорее всего, нет. Вот так годами живешь с человеком и не подозреваешь, что он совсем не тот, за кого себя выдает. Нина тоже польстилась на этого негодяя… Жаль, что ей никто не расскажет о том, во что вылилось это знакомство.

Наконец послышался плеск луж и голоса.

— Сукин сын! — заревел Дон Фернандо, появляясь в дверях. — Я из-за тебя вымок, как тюлень! Потащился в такую даль! Делать мне больше нечего, как вызволять тебя из-под ареста!

Он подошел к Климу и, схватив его за грудки, поставил на ноги.

— Эй вы, развяжите его!

Переводчик, смуглый мальчишка в линялых армейских шортах, что-то сказал охранникам, и те перерезали веревку на запястьях Клима.

— Спасибо! — растроганно проговорил он, пытаясь размять онемевшие ладони.

Фернандо пнул стоявшую на полу консервную банку.

— Я тебя сам на цепь посажу! Ты у меня в кочегарке будешь работать вместе с китайцами! Пошли отсюда!

Снаружи их поджидали охранники с зонтами наготове.

— Сейчас едем к Михаилу Бородину, — объявил Дон. — Его прислали из Москвы, чтобы он служил главным политическим советником Сунь Ятсену. Будешь мне переводить! И попробуй только снова удрать — я тебе самолично все ребра переломаю. Понял?

— Понял, — кивнул Клим. — Я твой должник.

— Что ты сказал Даниэлю Бернару? — спросил он, когда они сели в лодку и отплыли от Дашатоу.

— Я дал ему честное слово, что ты не вернешься в Шанхай и не будешь трепать о том, чем мы тут занимаемся, — отозвался Дон. — Мы едем во Владивосток, мой мальчик! Большевики хотят устроить революцию в Китае, а для нас это возможность заработать хорошие деньги на перевозках и человеческой глупости.

Час от часу не легче! Ладно, сейчас не время спорить. Главное — убраться подальше от Даниэля Бернара.

Дождь прекратился, и сквозь низко идущие облака, показалось ярко-синие небо.

— Какого черта ты сбежал с Вампу? — проворчал Дон Фернандо. — Ведь я хотел познакомить тебя с полезными людьми в штабе Сунь Ятсена. Ты что, не понимаешь, какой шанс ты упустил?

— Дон, я пять лет провел в стране, где шла гражданская война, — поморщился Клим. — Я досыта нахлебался всего этого…

— Ты просто не на той стороне оказался! — рассмеялся Фернандо. — Если бы у тебя были мозги, ты бы принял сторону красных, а не белых.

Моторная лодка подплыла к берегу, и вслед за Доном и его телохранителями Клим выбрался на кособокую пристань.

canton_sampan

Трущобы в Кантоне

— Пойдем пешком — тут недалеко, — сказал Фернандо.

Они направились вверх по залитой водой улице. Вокруг не было ни души, на лавках висели замки, а окна были заставлены деревянными ставнями.

Климу показалось, что на одной из крыш мелькнула черная тень. Он посмотрел наверх из-под ладони и чуть не споткнулся о труп с рассеченной шеей. Рядом лежали еще трое… Ручьи, текущие по мостовой, были красны от крови.

— Что за… — ругнулся Дон Фернандо, поскользнувшись на человеческих мозгах.

— Хозяин, надо уходить! — побелев, сказал один из телохранителей.

Они бросились в узкую улочку, полутемную из-за бесчисленных рекламных полотнищ и тростниковых навесов над окнами. В глубине улицы что-то двинулось, и в ту же секунду раздалась пулеметная очередь. Оглушительное эхо загремело, как в колодце; вывески, разбитые в щепы, повалились, цепляясь одна за другую.
Клим скатился в сточную канаву и закрыл голову руками. Потоки дождевой воды перекатывались через его тело, и он ощущал, как течение шевелит рубашку на его спине.

От мостовой поднимался пар, то тут, то там подсвеченный золотистыми столбами света. Вдалеке показались человеческие фигуры с винтовками в руках и, судя по истошным воплям, принялись кого-то добивать штыками.

— А-а-а! — громко застонал Фернандо.

Клим повернул голову: схватившись за бедро, Дон беспомощно бился в кровавой луже.

Телохранителей нигде не было видно.

— Фернандо, молчи! Притворись мертвым! — зашипел Клим, но Дон ополоумел от боли и ничего не понимал. Глаза его вылезли из орбит, и он то ревел, то с хрипом втягивал в себя воздух.

Внутри у Клима все сжалось в нервный комок: “Убьют! Непременно убьют!”

Он подполз к Фернандо и, ухватив его под мышки, поволок к стенной нише, в которой стояла большая золоченая статуя богини Гуаньинь.

С великим трудом ему удалось втиснуть Дона в узкое пространство между статуей и стеной. Самому спрятаться было негде.

— Сиди здесь и постарайся не выдать себя, — прошептал Клим.

Дон не откликался: глаза его закатились, а на посеревших губах выступила пена.
Послышался плеск воды и топот деревянных подошв. Цепкие руки выдернули Клима наружу, и он со всего маху ударился о каменную курильницу, стоявшую перед Гуаньинь. Черные тени склонились над ним, блеснул окровавленный штык… И в этот момент раздался оглушительный грохот.

Последнее, что видел Клим, — это стремительно надвигающееся на него лицо Гуаньинь.

“Поцеловать меня хочет?” — с удивлением подумал он и потерял сознание.


[1] Хлыстовщина — христианская секта в России, требующая от своих последователей самобичевания.

 

назад   Читать далее

 

Получить файл

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Белый Шанхай” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.