argentino

Аргентинец

ГЛАВА 12

ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП

 

1

El cuaderno negro, черная записная книжка

Чернил нет, остатки конфисковал представитель квартального комитета: ходил по домам и плакался — им надо справки выписывать, а нечем. Я не посмел отказать, так как комитетчик обещал саботажникам страшную кару, а именно запрет на чистку выгребной ямы.
Буду писать карандашом.
Официальное объяснение государственного переворота звучит примерно так: Временное правительство нарочно затягивало созыв Учредительного собрания, и большевикам пришлось взять власть в свои руки, чтобы обеспечить и выборы, и успешную работу депутатов. Посмотрим, что выйдет из этой затеи. А пока не работает ничего, кроме увеселительных заведений и рынков. Железная дорога бастует, на предприятиях бесконечные митинги — во славу или осуждение революции. Люди ходят на службу только для того, чтобы погреться в толпе.
Большевики заключили с Германией перемирие. Теперь, когда они предали союзников по Антанте, у немцев появился шанс на победу в Великой войне. Саблин говорит, что мир в таких условиях — это всего лишь перенос тяжести войны со своих плеч на плечи следующих поколений: до тех пор, пока богатство будет строиться на земле и природных ресурсах, немцы будут с аппетитом поглядывать на Россию.
Лично для меня революция ознаменовалась двумя пропажами.
Пропажа № 1 — Матвей Львович исчез в неизвестном направлении и, кажется, вместе с кассой Продовольственного комитета. Нина боялась, что он за ней вернется, но мы переоценили масштаб его страсти.
Пропажа № 2 довольно неприятная: мои деньги в Аргентину так и не ушли. Впрочем, достоверно это неизвестно, потому что с конца октября ни один банк не работает. Снять со счета ничего нельзя, жалованье не выдается, на что люди живут — непонятно. Все проедают то, что осталось по карманам, в том числе и новоявленная власть. Некоторое время она ждала, что вспыхнет мировая революция, капитализм исчезнет сам собой и нужда в деньгах отпадет. Не знаю, что происходит за границей, но у нас вспыхнул только склад медицинского спирта, осажденный «верными сынами трудового народа». Дивное зрелище — эти сыны: в расхристанных шинелях, в одной руке маузер, в другой — чайник с пойлом.
Но в Кремле подобрались решительные и неунывающие ребята: когда весь спирт был выпит, а гречка из разгромленных провиантских складов съедена, большевики направились по банкам и вскрыли сейфы. Официально — для того, чтобы проверить, у кого трудовые, а у кого нетрудовые доходы. Неофициально это был обыкновенный налет в духе Дикого Запада. Так что подозреваю, от моего наследства ничего не осталось: оно пошло на нужды революции. Мои вещи уехали в Москву, в портмоне имеется восемьдесят пять рублей.
Все крайне удивились, узнав, что я остался в стране освобожденного труда (вернее, освобождения от всякого труда). Любочка вроде смилостивилась надо мной, грешным, когда я вернулся из деревни, но сейчас она одаривает меня такими взглядами, как бывало смотрели на папеньку осужденные по уголовной статье.
Нина не понимает, почему Любочка не заходит к ней в гости и ее не зовет, а у меня не хватает духу объяснить ей, в чем дело. Саблина жалко: он видит, что его супруга сходит с ума, но чем тут поможешь?
— Тю, псих ляховский! — сказала мне Мариша. — Ведь на последний поезд мог успеть!
Ничего бы не поменялось: застрял бы если не в Нижнем Новгороде, так в Москве. Только там ситуация еще хуже: большевики стреляли по городу из орудий.
Впрочем, никуда бы я не поехал без Нины. Как ни странно это звучит, я здесь счастлив. Все вышесказанное проходит мимо сердца: я иностранец тут — не потому, что у меня аргентинский паспорт, а потому, что нисколько не интересуюсь борьбой за светлое будущее.
У меня уже есть светлое настоящее — я брожу с Ниной по белым улицам, сугробы выше меня, на березах парадная форма. Нина читает мне стихи Блока, а я пою ей кабацкие песенки на испанском, нещадно перевирая слова и мотив.
Мы с Ниной раздражаем всех своими улыбками. Только Жора и Елена нас понимают, да и то не всегда.
Нина спросила меня: а что дальше? Я обещал ей, что буду любить ее, ухаживать за ней и развлекать. Мы выкинем из жизни все, чем нам неохота заниматься, — в этом как раз и заключается свобода. А больше нам ничего не надо.
Мы смотрим революцию, как фильм в синематографе; нас куда больше пугает Софья Карловна, чем Военно-революционный штаб: ведь старая графиня может сделать нам замечание! Мне уже досталось за то, что я не явился к ней с визитом и даже не оставил карточки.
Нина передала мне ее слова: «Никогда — слышите? — никогда я не поклонюсь ему на улице!»
Раз терять нечего, мы решили нарушить еще одну заповедь, которая гласит, что молодая дама не имеет права ходить в театр с мужчиной, который не является ее родственником.
В Нижний Новгород из Тифлиса прибыла прима сезона мадемуазель Калантар, и мы немедленно отправились смотреть на нее. Театр был набит до отказа.
— Ужасно, просто ужасно! — возмущался пожилой служитель. — В дни национальной катастрофы все театры работают. Кажется, публику ничего не трогает: сидят молодые, румяные — ни стыда, ни совести.
«Совесть» — любимое словечко в нашем городе. Его используют как универсальный клей, чтобы починить разбившуюся реальность. Но все призывы «иметь совесть» сводятся к следующему: «Люди, пожалуйста, спасите меня!»
Стоит часовой у Дмитриевской башни, замерз до полусмерти и просит прохожих, чтобы его сменили: «Совесть у вас есть?»
Весь город в агитационных плакатах и портретах кандидатов в Учредительное собрание, частью заплеванных. Та же история: призывают то «будить совесть народа», то «кормить честь и совесть революции», то есть матросов.
Даже представитель квартального комитета призывает нас «поступить по совести» и помимо чернил отдать ему имеющиеся в доме перья. Перья нужны для того, чтобы «углублять революцию» — словно это инструмент, вроде острых коготков, которым квартальный комитет собрался что-то выковыривать и сверлить.

Запись, сделанная чуть позже

Все это, конечно, была бравада — попытка скрыть вполне оправданный страх перед Всемирным потопом, когда у тебя нет ни ковчега, ни знакомого Бога. Планы такие: дождемся прекращения железнодорожной забастовки и поедем в Петроград за визами в Аргентину. Жору берем с собой, но ему пока об этом не говорим, чтобы не пугать предстоящей разлукой с Еленой.
Нина страдает: ей кажется, что если она покинет Россию, то не сможет уберечь свой завод от конфискации. Советская власть намерена изъять промышленные предприятия из частного владения, и это доводит мою девочку до слез.
Я настаиваю на своем: пару лет нам надо пожить за границей, а там видно будет.

2

Бедность — это когда у тебя мало денег. Нищета — это когда их совсем нет. И еды в доме тоже нет. Cначала было забавно: с азартом археолога Нина искала осколки ушедших времен — забытую мелочь по карманам шуб и пальто, по сумочкам и муфтам; потом перебрала всю библиотеку — раньше она использовала мелкие купюры вместо закладок.
Прежние правительства — царское, Временное — ругали все кому ни лень. Получите: цены с октября по декабрь выросли в два раза, а доходов не было никаких. Новое правительство, Совет народных комиссаров, винило во всеобщей, разом навалившейся разрухе упорных забастовщиков, те не уступали и требовали немедленной передачи власти Учредительному собранию. Но большевики оттягивали его созыв: они набрали на выборах только двадцать четыре процента голосов.
Гимназия была закрыта, и Жора целыми днями потерянно ходил по дому, насвистывая «Варшавянку», которая приставала как зараза:

Вихри враждебные веют над нами,
Темные силы нас злобно гнетут.
В бой роковой мы вступили с врагами…

— А… да провались эта дурацкая песня!
Клим продал золотые часы, чтобы купить провизии, но все понимали, что это не выход: вырученных денег хватит недели на две.
— Надо дяде Грише сказать: пусть присылает нам еду из деревни, — вздыхал Жора.
Но ни телеграф, ни почта не работали. Мир стремительно сужался: никто не ходил в гости — нечем было угощать; «лишние» комнаты запирались — нечем топить. Люди жили островками, стойбищами — как будто от одного дома до другого были версты обледенелой тундры.
Новая власть боролась с разрухой с помощью глупейших декретов, которые только все запутывали и усложняли: то создавай им домовый комитет, то приноси объяснительную, почему ты не участвуешь в самообороне. Выписки о наличии жильцов призывного возраста, справка о количестве лампочек в доме, заявление на получение дров…
Сперва было непонятно, кто это придумывает, внедряет и проверяет. Оказалось, оголодавшие студенты и гимназисты предлагали в Кремле свои услуги по возрождению России — в обмен на продовольственные карточки. Недоучившуюся молодежь сотнями расставляли на государственные посты, освободившиеся во время забастовки.
— Жора, ты упускаешь шанс сделать грандиозную карьеру, — усмехался Клим. — Дети твоего возраста повелевают земельными кадастрами и городским водопроводом. Предлагаю явиться к отцам города и потребовать создать отдел по борьбе с враждебными вихрями. Работа нужная и наверняка хорошо оплачиваемая, главное — нанять грамотных специалистов по вступлению в бои.
— Пусть лучше Монетный двор организует и сразу деньги печатает, — ворчала Нина.
Она беспокоилась: работает ли ее завод? что с ним вообще происходит? Известий от дяди Гриши не было с октября.
Нину и ужасало и восхищало то, что Клим из-за нее остался в России и потерял отцовское наследство: если бы он не провел с ней три недели в Осинках, он бы успел вывезти капитал за границу. Клим говорил, что не особо скучает по деньгам, так как не успел с ними сродниться:
— Ничего страшного. На жизнь мы всегда себе заработаем.
А у Нины сердце кровью обливалось, когда она думала, что если бы не революционный форс-мажор, они могли бы до конца дней жить как у Христа за пазухой.
Клим хотел, чтобы Нина отправилась с ним в Аргентину. Она говорила: «Да-да, конечно…» — и очень надеялась, что никуда ехать не придется. Большевики все еще вели переговоры о мире, но война фактически прекратилась: оставшиеся полки отправились по домам, а это означало, что весной можно будет нанять работников и поставить завод на ноги. В конфискацию предприятий Нина отказывалась верить: нельзя же отобрать все у всех? Только как дотянуть до весны, если в доме нет ни рубля и единственный способ выжить — это выносить вещи из дома и сдавать их в комиссионку?
Но как бы ни было трудно, Нина не хотела уезжать. Она любила свой город. В Нижнем Новгороде у нее имелся красивый особняк, а в Буэнос-Айресе будет маленькая квартирка в богемном районе.
Клим со вкусом рассказывал о том, как они будут сидеть по утрам на ажурном балконе, пить кофе с коньяком и мороженым и разглядывать проходящих мимо. Он уверял, что на улице, где он живет, попадаются самые колоритные личности — от индейцев в деревянных бусах до загулявших министров.
— А насчет испанского ты не переживай: это очень простой язык.
Клим сам учил его по газетам, словаря у него не было, и, зная английский, он пытался догадаться по однокоренным словам, что значит какое-нибудь Brutal crimen de dos policias.[1] Ясно, что речь идет о полиции и о чем-то брутальном и криминальном, а остальное как хочешь, так и расшифровывай.
— Тебе с твоим французским будет совсем легко, — обещал он Нине.
И все-таки ей было страшно: в другой стране она шагу не сможет ступить без Клима, весь ее мир сосредоточится на нем — а это нелегкая ноша.
Кому-то из них надо было жертвовать планами и комфортом. Как всегда, уступать приходилось женщине: кем Клим мог стать в Нижнем Новгороде? Провинциальным репортером? Еще одним Нининым нахлебником?
— А я что буду делать в твоей Аргентине? — спрашивала она.
На этот счет Клим не беспокоился:
— Будешь воспитывать наших детей.
Но Нина сомневалась, что будет счастлива, если ей нечем будет занять себя, кроме сосок и пеленок.
Клим говорил о детях, но замуж не звал. Как это понимать? Он словно не замечал, в каком двойственном положении находится Нина. Сплетня о том, что она стала его любовницей, моментально разнеслась по знакомым. Кто ее пустил? Любочкина прислуга, пронюхавшая, что ночь, когда произошел переворот, Нина провела у Клима? Может, сама Любочка?
Их дружба внезапно оборвалась. Любочка встретила Нину и Клима на лестнице, сказала: «Вот сумасшедшие!» — и после этого ни разу не звонила и не отвечала на записки.
Софья Карловна утверждала, что теперь с Ниной не захочет знаться ни одна порядочная особа:
— Вы опозорили всех: себя, меня, своего брата… А у Рогова еще хватает наглости являться к вам средь бела дня! Впрочем, этого следовало ожидать.
В церкви с Нины не сводили глаз: ее и раньше считали паршивой овцой в стаде, а теперь ею, верно, пугали гимназисток. Неужели и Любочка осудила ее? Ведь она сама мечтала завести любовника!
— Вы, верно, не думали, что Рогов останется без копейки? — спросила ее однажды Фурия Скипидаровна. — М-да, не повезло…
— Я с ним не из-за денег! — начала оправдываться Нина.
— А… так вы идейная энтузиастка? Говорят, большевики с одобрением относятся к разврату. Если очень хочется, то почему бы не удовлетворить естественную потребность? А мораль — это происки буржуазии.
Нина притворялась, что ей дела нет до того, что о ней говорят: ей мыли косточки, когда она вышла за Володю и когда стала встречаться с Матвеем Львовичем, — ничто не ново под луной. Но каждый раз, когда кто-нибудь спрашивал, почему Клим не хочет жениться на ней, у Нины болезненно сжималось сердце. Ей нечего было ответить, а самой напрашиваться ему в жены гордость не позволяла.
Нина стала совсем затворницей — лишь бы ни с кем не встречаться и не объяснять, что они с Климом любят друг друга. Верно, ей предначертано было ехать в Аргентину — в родном городе она шагу ступить не могла, чтобы не наткнуться на любопытные глаза и насмешливый хохоток: «Бедный Одинцов небось в гробу вертится. Ну а чего он хотел, раз взял за себя девку из Ковалихи?»
Все было так шатко и неопределенно! Нина видела, что Клим влюблен в нее, но у нее не выходили из головы слова Любочки, сказавшей однажды, что он быстро вспыхивает и быстро остывает. Никуда не делись и ее старые подозрения, что Клим не приспособлен к семейной жизни и запросто может оставить ее один на один с проблемами: «Хочешь — решай их, не хочешь — не решай».
Статус любовника подходил ему как нельзя лучше: одни удовольствия и никаких обязательств. Он и по своему капиталу не горевал, потому что вообще ко всему относился с легким сердцем.
И все же Нина любила Клима ревнивой, изголодавшейся, недоверчивой любовью. Ее пугала произошедшая в ней перемена: совсем недавно она была уверена, что ей никто не нужен, кроме Володи, и вдруг его образ потерял всякую ценность — как билет на вчерашний спектакль.
По утрам Нина в нетерпении ждала Клима, придумывала «страшное», когда он задерживался хотя бы на пять минут.
Если ночью с реки дул ветер, окна заносило снегом, и комнату наполнял мягкий тоскливый сумрак. Перед тем как войти в дом, Клим откапывал солнце. С улицы слышался шорох, изморозь на внутреннем стекле вспыхивала, и Нина бежала к окну, отогревала дыханием глазок и смотрела, вся трепеща от радости, как Клим счищает налипший снег.
Встречала в прихожей, целовала в раскрасневшиеся щеки, в губы, вдыхала зимний аромат его воротника.
Если на пожарной каланче поднимали черный шар в знак того, что температура опустилась до минус тридцати, Нина с Климом целый день бездельничали у печки. Он рассказывал об Аргентине — о том, что за последние пятьдесят лет эмигранты превратили ее в нечто удивительное:
— Буэнос-Айрес — это почти Париж, только лучше. Когда ты приезжаешь туда, тебя охватывает особое чувство: нечто среднее между страстью и страхом. Перед тобой неизведанная страна: тебе тут жить, и, вполне вероятно, ничего путного у тебя не выйдет… Но ты все равно надеешься на лучшее, потому что скептики сидят дома, а в путешествие через океан отправляются только бравые конкистадоры. Ты поймешь, когда я привезу тебя в Аргентину: там вся земля пропитана этим.
— Надеждой?
— Да. И верой в будущее.
Нина прятала лицо на груди у Клима. Сейчас в России вся земля была пропитана воспоминаниями о прошлом, а заглядывать в будущее было слишком жутко.
Вечером, когда Клим уходил к себе, на пороге Нининой комнаты вырастала свекровь:
— Я должна вам кое-что рассказать о господине Рогове. Юлия Спиридоновна выяснила, что он вырос в очень нездоровой атмосфере: его мать была ужасной мерзавкой. Думаете, от чего она умерла? От аборта. Связалась с гвардейским поручиком, забеременела и попыталась скрыть это от мужа. Надеюсь, вы понимаете, как это сказалось на нравственности ее сына? Был бы ваши родители были живы, они бы выдрали вас аршином!
Сплетни и косые взгляды доводили Софью Карловну до слез.
— Что вы нашли в этом Рогове?! — Заламывала она руки.
Нина нашла в нем себя. Прежде она была человеческим эскизом, скомканным Господом черновиком, в котором не удалось воплотить задуманное. А сейчас в ее жизни появилась игра света и тени, перспектива и смысл. Клим не хотел, чтобы Нина превратилась в кого-то другого — он любил и уважал ее такой, какой она была.
Они с Климом не были идеальной парой: он хотел, чтобы Нина больше доверяла ему и меньше думала о деньгах и статусе. Клима ранили ее сомнения в том, что он сможет сделать ее счастливой. А она невольно искала и не находила в нем достоинства своих прежних мужчин: изысканный аристократизм Володи и деловую хватку Матвея Львовича.
Но все это перекрывалось исступленной страстью и жадной потребностью друг в друге: Нине казалось, что если у нее отнимут ее новую любовь, она тут же погибнет.

3

Надежда появилась, откуда ее не ждали. Фурия Скипидаровна подлетела к Нине с листовкой, на которой фиолетовым по серому было написано: «Владельцам винных погребов надлежит немедленно сдать имеющуюся у них спиртосодержащую продукцию в собственность советских органов». Ниже говорилось о том, что большевики не позволят буржуазии тайком торговать вином и спаивать население. Самым крупным шрифтом была набрана угроза отправить ослушников под арест.
— А мы здесь при чем? — удивилась Нина.
— У нас в подвале целый склад вина! — запричитала Фурия Скипидаровна.
Старая графиня подтвердила: в четырнадцатом году, когда вышел указ о запрете на спиртное, она действительно велела замуровать винный погреб.
— Это мне княгиня Анна Евгеньевна присоветовала: они тоже заложили свой подвал кирпичами. Я уж и забыла про наши вина.

Когда графиня и Фурия Скипидаровна отправились в церковь, Нина повела Клима и Жору в подвал. Светила им фонарем, пока они ломали кирпичную кладку. Грохот стоял такой, что казалось, рушится все здание. Наконец стена поддалась, и кирпичи повалились на цементный пол.
На покрытых пылью стеллажах стояли ряды бутылок. Огонек фонаря множился на матово поблескивающих стеклянных боках.
— Вот это да! — присвистнул Жора. — Братцы, мы достойно переживем эту зиму!
Дрожа от холода и нетерпения, Нина читала этикетки: шампанское от Moёt & Chandon, от G.H. Mumm, от Louis Roederer…
За вино можно было сесть в тюрьму (в которой наверняка не предусмотрено ни отопления, ни еды), но на вино можно было обменять все блага большевистского мира.
Клим обнял Нину:
— Действительно — живем! Жорка, сейчас отправимся на базар совершать сделку века. Там нас наверняка примут с распростертыми объятиями.
Нина смотрела на него встревоженно-счастливым взглядом: только бы все обошлось! Совсем недавно они были законопослушными гражданами, а теперь собирались совершить преступление, и никто при этом не совестился.

Вечером Клим и Жора вернулись с двумя корзинами добычи. Нина не верила своим глазам: копченая колбаса, апельсины, шоколад…
— Вы с ума сошли! Красиво жить не запретишь.
— Зачем нам жить некрасиво? — веселился Клим. — А графине с Фурией скажем, что я продал душу дьяволу и разжился деньгами.
Софья Карловна долго ворчала, что это возмутительно — устраивать пиршество, когда многие люди по-настоящему голодают. Но Клим соблазнил ее рюмочкой ликера.
— Боже мой, — воскликнула графиня, — я помню эту бутылку! Настоящий монастырский бенедиктин: я привезла его из Нормандии. Видите, на этикетке «D.O.M.»? Это значит Deo Optimo Maximo — «Господу, благому и великому». Такой напиток на коленях надо пить, а вы его стаканами лакаете!
Но вскоре и она порозовела и раздобрилась.
— Пейте, милая, — говорила она, подливая Елене красного вина. — Забудьте свои старообрядческие предрассудки! Бургундское, конечно, полагается пить с сыром «Эпуас», но что ж делать, если его нет? Пейте, потому что вам больше никогда не доведется попробовать вино, которое так любили д’Артаньян с Арамисом.

4

Доктор Саблин не участвовал в забастовке. Каждый день он шел в Мартыновскую больницу, надевал халат и — когда при электричестве, когда при свете керосинок — делал операции.
Октябрьский переворот совершенно выбил его из колеи. Все, что раньше считалось правильным, оказалось контрреволюционным: быть богатым — плохо, защищать страну — глупо, грабить — полезно для блага народа. Врагов государства вычисляли по фетровым шляпам и чистым ногтям.
— Советская городская управа проелась, — как-то сказал ему Антон Эмильевич. — Казна пуста, а на все запросы Петроград отвечает, что надо изыскивать средства на местах. Скоро начнутся конфискации.
— Откуда вы знаете? — изумился Саблин.
Антон Эмильевич показал ему отпечатанное на машинке постановление о необходимости изъять собственность у буржуев.
— Вот, прислали нам в редакцию и велели опубликовать.
Что делать? Как ко всему этому относиться? Душа вопиет, протестует, но ведь русский народ принял большевиков. Или это только кажется, что принял?
Учредительное собрание разогнали. Оппозиционные забастовки и демонстрации были полностью запрещены. На своих митингах большевики кричали, что восставать против «народной власти» могут только наймиты капитала и иностранные шпионы. Они самым наглым образом присвоили себе российских граждан: те, кто с ними, — за народ; те, кто против, — враги народа.
Их лозунги доводили Саблина до изумления. «Полное равенство; общественная собственность на средства производства; от каждого по способностям, каждому по потребностям» — законы первобытного племени.
Самое удивительное — никто не протестовал. Город молился: в праздник Сретения Господня крестный ход шел от кафедрального собора до Новобазарной площади. Саблин, сняв шапку, в оцепенении смотрел на дышащую паром двухверстную толпу. Хоругви колыхались, снег визжал под тысячами ног. Пленные австрийцы — еще более жалкие, чем всегда, — подходили и просили хлеба:
— Христоратти… Христоратти…
По всем церквам шли молебны об умирении страстей — и тут же анафема «творящим беззакония и гонителям веры и Церкви Православной»: большевики объявили религию опиумом для народа.
Международные новости Саблин узнавал от Любочки: немцы требовали от России значительных территориальных уступок и контрибуцию, в противном случае обещали наступление. Нарком по иностранным делам Лев Троцкий приказал армию распустить, мира не подписывать и ждать, пока германский пролетариат скинет жадного кайзера.
— Будет оккупация… — повторял Саблин и пытался предугадать, что в таком случае надлежит делать честному человеку.
Откуда Любочка знала подробности о переговорах? От своего нового друга, большевика Осипа, заведующего отделом материально-технического снабжения губернского военкомата. Эта «историческая личность» чрезвычайно забавляла ее.
Однажды Любочка пригласила Осипа в гости. Тот пришел, небритый, пропахший махоркой, сел, широко расставив колени, на табурет у пианино. Закинув руку, почесал голову — в подмышках его выцветшей гимнастерки стояли новые аккуратные заплаты.
Осип заметил взгляд Саблина.
— Супруга ваша поставила — спасибо ей.
Он рассказывал, что большевики не хотят буржуазной республики как в Северо-Американских Штатах или во Франции: там та же безработица и грабиловка. Капитализм сделал свое дело — создал промышленность, теперь его время прошло, настал черед социализма.
— Мы это буржуазное общество, как трухлявый гриб — ррраз ногой! — и раздавим.
Саблин не сводил глаз с жены. Она подалась вперед, спорила с Осипом, смеялась чужим дробным смехом и то и дело поправляла серый платок на груди.
— Изумительный хам, — сказал Саблин Любочке, когда Осип ушел.
— Много ты понимаешь! — рассердилась она. — Знаешь, какой это человек? Когда царская власть мобилизовала ополченцев, сорока-, пятидесятилетних мужиков, их месяцами держали на черном хлебе в казармах; у них лапти развалились — ходить не в чем, а новой обуви не было… Господа офицеры гоняли их, простуженных, по плацу просто так, чтобы позабавиться. А Осип пошел к полковнику и сказал, что если ополченцев не отпустят по домам, то весь шестьдесят второй полк взбунтуется.
Саблин не мог представить себе такого.
— И что, помогло?
— Ты же видишь, какая у него внутренняя сила. Он может влиять на людей.
Несомненно, это было так: если бы раньше Саблину сказали, что его утонченная жена будет восторгаться безграмотным хамом, он бы никогда не поверил.
Любочка больше не собирала у себя интеллигентное общество.
— Наши политиканы никогда не осмелятся на решительные действия, — говорила она с презрением. — Всегда будут оставаться с краешку, в умеренной, безопасной оппозиции. Это ведь так удобно — быть слегка против: и коллеги уважают, и рисковать не приходится.
Саблин кривился:
— Чтобы быть решительным в таких делах, надо, во-первых, не знать истории, во-вторых, считать себя вправе ломать чужие судьбы, а в-третьих, не бояться крови.
Люди, подобные Осипу, не боялись. Именно поэтому варвары разгромили просвещенный Рим, а монголо-татары подчинили себе народы от Дуная до Японского моря. Чем выше развитие цивилизации, тем она уязвимее: умному, культурному человеку чуждо насилие, даже грубость, и что он сделает против толпы дикарей, которым и своя и чужая жизнь — копейка?
— По-моему, ты просто ревнуешь, — веселилась Любочка.
Это была не ревность — ревновать-то было не к чему. Это было недоумение: милая моя, душенька, ну как так можно?! Ведь твой Осип то и дело чешется, как блохастый пес!
Саблин осторожно спросил тестя:
— Это вы познакомили Любочку с товарищем Друговым?
Антон Эмильевич странно усмехнулся:
— Я бы и вам советовал поближе познакомиться с ним. Кто знает, где мы все окажемся через год? А связи лишними не бывают.
Заводить связи? Связать себя противоестественной дружбой? Увольте. В конце концов есть такие понятия, как честь, гордость, нежелание марать руки. Возможно, Осип Другов мог обеспечить кое-какие блага, но как принимать их от человека, который делает все, чтобы умертвить твою страну?
А Любочке, к сожалению, было свойственно нездоровое любопытство. Помнится, в Петрограде она часами бродила по Кунсткамере и восторгалась уродами, законсервированными в спирту.

5

Саблин поднялся на крыльцо, отряхнул валенки от снега. Дверь ему открыл Клим — он тоже только что вернулся домой.
— Как дела в больнице? — спросил он, весело глядя на доктора.
Саблин буркнул что-то неразборчивое. Любочка не вышла его встречать. Опять где-то загуляла?
Клим вытащил из внутреннего кармана пальто бутылку шампанского и поставил ее на тумбочку под зеркалом:
— Это вам гостинец.
Саблин посмотрел на него в изумлении:
— Откуда вы ее взяли?
— Пограбил награбленное.
Кажется, Клим был слегка пьян. Он был единственным, кто не воспринимал текущее положение всерьез, и его беспечность раздражала Саблина. Ведь это ненормально: в такие времена крутить роман со вдовой офицера, таскать ее то в театр, то в синематограф, то на каток; покупать запрещенное вино, да еще дарить его знакомым!
В дверь постучали. Клим и доктор переглянулись.
— Это, наверное, Любочка.
Саблин открыл замок и обомлел: на крыльце стояли вооруженные люди.
— Мы Комитет голодных, — хмуро представился высокий, сутулый молодой человек в медном пенсне. — Все классово чуждые дома обыскиваются на предмет оружия, спиртного и прочих излишков.
Прихожая наполнилась безмордой суетливой толпой. Захлопали дверцы, заскрипели выдвигаемые ящики, повалились на пол сапожные щетки и обувные рожки.
— По какому праву?.. — завопил Саблин, но тут же осекся, когда главарь разбойников ткнул ему в лицо револьвер:
— Ты врач? Спирт, морфий, кокаин имеются?
У него было бледное, анемичное лицо и искривленный, будто иссушенный нос. Движения порывисты, зрачки расширены, на лбу — крупные капли пота.
«Наркоман, — в ужасе подумал Саблин. — Такой убьет и не поморщится».
— У нас ничего нет, — проговорил он срывающимся голосом и тут вспомнил о злополучном шампанском.
Клим — все еще в расстегнутом пальто — сидел на тумбочке, скрестив руки на груди. Бутылка исчезла: верно, он успел ее спрятать.
— Поднимайтесь наверх, — скомандовал человек в пенсне и повернулся к Саблину: — Если ты набрехал насчет спирта, расстреляю на месте.
Климу, Саблину и прислуге велели сидеть в столовой. Мимо проносились «голодные комитетчики» — кто с кучей полотенец, кто с охотничьими сапогами и хрустальной вазой под мышкой. По ногам гулял сквозняк от беспрерывно открываемых дверей; летели перья из вспоротых подушек, на столе валялись семейные документы — метрики, дипломы, квитанции. Мариша плакала навзрыд — у нее забрали американскую машинку для штопки чулок.
«Только бы не обнаружили шампанское!» — молился Саблин.
Клим — злой, насмешливый — задирал охранявшего их паренька с винтовкой:
— Тебе сколько лет?
Тот не смотрел на него и молча ковырял в зубах измочаленной спичкой.
— Лет девятнадцать, я думаю, — не унимался Клим. — Из рабочих? Понятно, что не из архиереев. Но в церковь наверняка ходишь. Как насчет: «Не укради», «Не возжелай дома ближнего твоего… ни вола его, ни осла…»?[2] «Он достукается! — ужасался Саблин. — Нашел время для проповеди».
Парень бросил спичку на пол, вытер обветренные губы:
— Товарищ Щербатов говорит, попы все врут. Надо, чтобы все поровну, по чести было: что у одного, то и у другого.
— Пусть будет поровну, — согласился Клим. — Давай винтовку: ты подержал, теперь моя очередь.
Парень ухмыльнулся:
— Ишь, хитрый!
— Значит, не хочешь делиться? Как ты сюда попал?
— Фабрика закрылась, есть нечего, а тут плотят.
— Купите его мозг после смерти, — шепнул Клим доктору по-английски. — Наверняка будет любопытно посмотреть, что это такое.
— Да я бы и ваш купил! — вспылил Саблин. — Вы погубите нас!
Наверху в мезонине послышался топот.
— Эй, глянь, чё я нашел!
У Саблина покатилось сердце. В столовую медленно вошел молодой человек в пенсне. В руках у него был портрет Николая II.
— Чье? — спросил он, переводя взгляд с одного лица на другое. — Та-а-ак, стало быть, мы раскрыли гнездо монархистов…
— Это моя картина, — отрывисто сказал Клим. — Поставьте на место и не трогайте. Я иностранный журналист и имею право на вывоз исторических сувениров.
Разбойник удивился:
— Иностранец? А что так хорошо по-русски говоришь?
— На специальных курсах учился.
— Покажь документы.
Аргентинский паспорт смутил реквизиторов. Клим начал плести про выдуманный на ходу Особый комитет по делам печати, про встречу с Лениным, про ответственность за незаконные действия.
— Я могу узнать ваши фамилии? — строго спросил он.
Человек в пенсне вытянул из кармана часы, взглянул на циферблат:
— У нас времени нет — дела.
Банда выкатила на улицу. Доктор задвинул засов, привалился к двери взмокшей спиной:
— Ничего не понимаю… Убейте меня на месте, но мне это недоступно…
— А что тут понимать? — презрительно бросил Клим. — Этот негодяй служит в каком-нибудь подотделе снабжения, деньги вышли — созвал дружков и отправился в набег. Знает, крыса, что ему ничего не будет: за буржуев никто не вступится. А иностранец — кто его знает? Вдруг и вправду с Лениным за руку здоровался?..
Клим вновь вынул из кармана преступную бутылку:
— Напейтесь, доктор, а то на вас лица нет. — Он накрутил шарф, застегнул пальто. — Я на Гребешок: ночевать там буду…
Клим потрепал всхлипывающую Маришу по плечу:
— Дверь никому не открывайте, царя сожгите. И пусть Любовь Антоновна не ходит в одиночку по темноте.

Но Любочка вернулась не одна: товарищ Осип проводил ее до крыльца, откозырял и исчез в снежном буране. Она с удивлением оглядела разоренную прихожую:
— Что здесь произошло?
Саблин — измученный, пьяный — вышел к ней с бутылкой в руке:
— Доброй ночи, солнышко. Хочешь выпить? Клим нам шампанское принес и даже умудрился спрятать его под пальто во время обыска. Это ведь твои большевики устроили…
Любочка спустила платок на плечи.
— Я попрошу Осипа, он даст нам охранную грамоту или еще что-нибудь, — проговорила она дрогнувшим голосом.
Спали, не раздеваясь. Белое пуховое одеяло унес Комитет голодных.


[1] Жестокое убийство двух полицейских (исп.).
[2] Исход 20:17.

 

 

назад   Читать далее

Содержание

Глава 1. Блудный сын
Глава 2. Первая любовь
Глава 3. Благодетель
Глава 4. Старая графиня
Глава 5. Деревня
Глава 6. Танго по-русски
Глава 7. Праздник урожая
Глава 8. Девочка-филигрань
Глава 9. Настоящий большевик
Глава 10. Октябрьский переворот
Глава 11. Наши в городе
Глава 12. Всемирный потоп
Глава 13. Регистрация офицеров
Глава 14. Революционный Петроград
Глава 15. Пираты
Глава 16. Заговорщики
Глава 17. Предательница
Глава 18. Великий мешочный путь
Глава 19. Оппозиционная газета
Глава 20. Изъятие излишков
Глава 21. Китайские бойцы
Глава 22. Мобилизация
Глава 23. Волжская военная флотилия
Глава 24. Взятие Казани
Глава 25. Свияжск
Глава 26. Люцифер
Глава 27. Смысл жизни
Глава 28. Пролетарские поэты
Глава 29. Нижегородская ярмарка
Глава 30. Преферанс
Глава 31. Умение жить
Глава 32. Советский журналист
Глава 33. Графские бриллианты
Глава 34. Матросский университет
Глава 35. Подготовка к побегу
Глава 36. Сейф
Глава 37. Красные агитаторы
Глава 38. Корниловцы
Глава 39. Белая армия
Глава 40. Британский лейтенант
Глава 41. Беспризорники
Глава 42. Военный переводчик
Глава 43. Еврейский вопрос
Глава 44. Объявление в газете
Глава 45. На чердаке
Глава 46. Великое отступление
Глава 47. Подставное лицо
Глава 48. Новороссийская катастрофа
Эпилог

Читать

ibooks

 

 

chitat_online

 

 

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Аргентинец” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Слушать

zaprosit_audioЧтобы получить аудиоверсию романа “Аргентинец” в формате mp3, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.