agent_marge2

Статьи

Статьи > Интервью

Интервью с Верой Полозковой

 

Кто-то из авторов пишет под музыку, кто-то под звон посуды и голоса в ближайшей кофейне. Я пишу под стихи Веры Полозковой. Это как инъекция счастья с утра, как зарядка внутреннего мобильника.

Нашла ее – как и все свои ЖЖ-сокровища, – по чей-то ссылке. Посмотрела и тут же отправилась в Яндекс искать: откуда она, такая, взялась? Ведь это что-то невероятное, так не бывает…

Когда Вера временно стерла свой ЖЖ, я потратила вечер на то, чтобы найти ее работы в Сети и скопировать себе в файл: чтоб уж никто не отнял. Извините, Вера, стихи — ваши, но электрический разряд от них — мой.

Это было признание в любви. А теперь Вера Полозкова:

Живу в Москве, в марте исполнится 23, училась на журфаке МГУ, кафедра художественной культуры и литературной критики; бросила за три месяца до диплома; журналист-фрилансер, играю в спектакле “Общество анонимных художников” режиссера Георга Жено.

Эльвира Барякина: Когда и с чего все началось?

Вера Полозкова: Первый стишок был придуман лет в пять, что ли; нарезала круги по ковру и сочиняла вслух; он был про Иисуса Христа, причем мне казалось, что “Воскрес” – тоже часть имени; “Воскрес владелец мира, Воскрес и есть таков”. Записан где-то у мамы в блокноте, надо бы найти.

Э.Б.: Кто учил вас поэзии – книги? Или были учителя?

В.П.: Книги; с Мариной Ивановной Цветаевой у меня были все детство отношения крайне насыщенные; я ей очень много стихов писала лет в десять, вела с ней диалоги, спорила и ощущала даже, что услышана.

Однажды в Коктебеле меня познакомили с писателем Битовым – а мне десять лет, и для меня это просто ироничный дядька в седой щетине – я имела наглость ему почитать какие-то свои сочинения, и он дал мне два самых дельных в жизни совета насчет стихов: первое – не писать на листочках, а завести общую тетрадь, чтоб не терялись, второе – под каждый стишком указывать точную дату его создания. Следую им по сю пору.

Э.Б.: Вы пишете интуитивно или со знанием теории стихосложения?

В.П.: Что касается теории стихосложения, то у меня – честно – большие проблемы с ней; если долго думать, я смогу опознать, где анапест, где дактиль, где амфибрахий, где четыре стопы, где шесть, я даже знаю, что такое анжамбеман – но ни про один свой стишок не отвечу сходу, что в нем за размер, не говоря уже о том, чтобы знать это наперед.

Э.Б.: Дайте определение: что есть хорошая поэзия? Каковы ее отличительные признаки?

В.П.: Один – причем не только хорошей поэзии, а любого стоящего текста как такового: крупные мурашки вдоль загривка и по лопаткам. К тексту может быть сколько угодно формальных претензий, он может быть хромой, странный, стилистически неровный, но если тебя вдруг пронизывает прохладцей узнавания, такой, что поеживаешься, то он работает, а нет – то не работает, каким бы он ни был совершенным.

Э.Б.:  Все пишущие стихи начинают примерно с одного уровня, но кто-то останавливается в развитии, а кто-то идет дальше. Когда у вас случился “перелом”?

В.П.: Во-первых, самонадеянно, наверное, говорить про перелом; я не могу читать никаких своих стихов, написанных лет до семнадцати-восемнадцати – стоит ли говорить, что их куча; кто знает, может, через семь лет я не смогу читать тех, что пишутся теперь; но сейчас мне кажется, что некоторый качественный скачок пришелся на мои восемнадцать, когда я набрала воздуху в грудь и однажды после концерта позвала рок-певицу Лену Погребижскую к себе в гости; она была снисходительный кумир, а я была язвительный поклонник, мы подружились, и о ней и благодаря ей начало писаться такое, что меня саму изрядно удивило.

Э.Б.:  Маяковский писал, что он сначала придумывал “музыку стиха”, ритм, ходил – мурлыкал: “трам-пам-пам”, а потом нанизывал на готовый ритм слова. Как у вас все происходит?

В.П.: Друзья, берущие у меня из рук блокнот, чтобы посмотреть, как там записаны стихи, не упускают случая спросить, под чью же это все происходит диктовку. Там действительно немного исправлений, в большинстве случаев; просто потому, что весь основной процесс происходит в голове; начинается все с пары строк, с двух-трех рифм, скажем, которые стучат и стучат у тебя в голове, как игральные кости, до нескольких дней; потом они начинают обрастать строфами, – так готовят сахарную вату: крутят палочку, она постепенно собирает облако волокон вокруг себя, – потом строфы расставляются в соответствии с некоторым сюжетом, который не сразу очевиден; написано бывает нечто принципиально иное, нежели задумывалось, но тем интересней. Тут, наверное, стоит сказать главное: я никогда не имею в виду никакого теоретического читателя. Я пишу стишок, который в данный момент жизни больше всего хочу прочитать. И только. В мире образуется брешь объемом с текст, которого мне сейчас больше всего не хватает – в этом конкретном состоянии, в это конкретное время дня. Я ее заполняю и некоторое время бываю совершенно счастлива.

Э.Б.:  Как вы вошли в литературный мир Москвы? Вам кто-то активно помогал или все сложилось само собой, постепенно, просто потому что люди читали ваши стихи и им нравилось?

В.П.: Я как-то не очень уверена в том, что я в него вошла-таки; я дружу с некоторыми людьми, которые по странному совпадению оказываются иногда редакторами журналов, критиками, издателями или поэтами; я дружу с ними не ради того, чтобы иметь причастность к этому миру, а потому, что кто-то из них азартно пьет и рассказывает, кто-то отлично шутит, а кто-то эрудит и умница; они со мной – потому что я громкая, смешная и со мной никогда не скучно; большего мне не нужно. Однажды я что-то довольно плохо почитала на СЛЭМе, однажды через ЖЖ меня нашел Александр Житинский и предложил издать книгу, однажды в АртеФаке ко мне подошла Шаши Мартынова и предложила мне издать другую; иногда я хожу послушать Линор Горалик или Веру Павлову куда-нибудь, где они читают, потому что люблю их тексты, иногда устроители каких-нибудь фестивалей или чтений берут у кого-нибудь из знакомых мой телефон и предлагают мне принять участие в том или ином вечере, и я, как правило, соглашаюсь. Мне никто никогда не помогал, ни с кем не знакомил специально, никуда не приводил за руку; я просто шесть лет веду ЖЖ, о котором почему-то многие знают, и, видимо, в какой-то момент количество народу, которому интересно то, что я делаю, превысило некоторый лимит. Факт моего существования стало трудно игнорировать, и важные признанные ребята, которые воротили нос от девичьих слезоточивых лирик, сдались, махнули рукой и сказали: черт с тобой, будь, что поделаешь.

Э.Б.:  Расскажите о своем первом выступлении на публике – как все прошло?

В.П.: Если не брать в расчет каких-нибудь школьных утренников, про которые я уже ничего не помню, и СЛЭМа, на котором я читала ужасно, то первое публичное выступление состоялось в мае 2007 года в Булгаковском доме – всего-то полтора года назад каких-то. Я всерьез думала, что придет меня послушать десять моих сердобольных друзей, и на том спасибо, а было сто пятьдесят человек, и многие ушли, потому что некуда было втиснуться. Было здорово. Менят колотило и распирало от счастья одновременно. С тех пор успели случиться уже Питеры-Киевы-Мински-Рязани-Сумы, презентации книги в Музее Актуального Искусства и в Артефаке, и квартирники, и чтения, устроенные альманахом “Конец эпохи”, и “Полюса” с Орлушей, и “Киевские лавры”, – много всего, но я до сих пор человек, который не может справиться с глубоким изумлением, когда выходит на сцену, видит полный зал и понимает, что он, вероятно, как раз по его душу.

Э.Б.:  Как издавались ваши книги?

В.П.: Александр Житинский три года ждал, пока я дозрею до книжки – в итоге издал сигнальный экземпляр сам, без предупредительного в воздух, и мне ее показал, когда я приехала в Питер; книжка меня несколько ужаснула, я сказала – ок, только другая обложка, другое название, другая верстка и добавить текстов. Житинский не возражал, так мы с другом Лешей Кукариным собрали и сверстали “Непоэмание”. Потом мы познакомились с Шаши, мой друг Влад придумал сделать книжку с текстами и фотографиями Оли Паволги, юзер   создал макет, Леша Кукарин сделал обложку, и в Livebook вышел “Фотосинтез”, который, конечно, концептуально куда продуманней “Непоэмания”. Третья книжка будет, наверное, сборником короткой прозы, – это неисследованный, увлекательный формат, и я очень хочу себя в нем попробовать.

Э.Б.:  Чем вы занимаетесь в миру? Как проходит ваш день?

В.П.: Тут должна быть ремарка “смеется”. Сейчас я занимаюсь тем, что живу одна в большой пустой квартире, очень высоко над городом, фотографирую город из окна, смотрю по ночам сериал про Хауса, пишу статьи и беру интервью для разных хороших журналов, собираюсь делать свою программу на музыкальном телевидении, скоро вот первые съемки; много езжу, много читаю и мало сплю; мой день проходит, как правило, в яростном недовольстве собой, и если это хороший день, то я делаю что-нибудь, что убеждает меня в собственной небессмысленности, а если обычный, то я иду в гости или в магазин, покупаю вина и прицельно надираюсь.

Э.Б.:  Порекомендуйте хороших поэтов – в кого вы сами влюблены?

В.П.: Линор Горалик, Дмитрий Быков, Дмитрий Воденников, Аля Кудряшева, Борис Херсонский, Игорь Караулов, Анна Русс, Ася Анистратенко, Вера Павлова, Иосиф Бродский, Владимир Маяковский, Владимир Уфлянд, Николай Олейников, Марина Цветаева – я могу долго, если не остановить. )

Э.Б.:  Совет поэтам.

В.П.: Поэты! Никогда не слушайте ничьих советов. Никто, кроме вас, не знает, что вы должны писать, как именно и зачем.