sign_up_for_the_news_elle_vira

Статьи

Разница между русскими и американцами

 

Когда я приехала в США, я не знала английского. Вернее, я думала, что знаю, потому что я могла читать научно-популярные книжки. Но я ни слова не понимала из радио- или телепередач и даже не могла разобраться в вывесках и знаках типа “PED XING” — что означает “Pedestrian crossing” – “пешеходный переход” (тут задействована игра слов: Х – означает cross, “крест”).

Но даже когда я научилась воспринимать английский на слух, общение с американцами оставалось чисто формальным. Между нами словно стоял невидимый барьер: мы были друг другу чужими.

Я считала, что общение по душам — это миллион всевозможных намеков, отсылок к общему прошлому и культурным кодам, и когда эти связующие звенья отсутствуют, не остается ничего другого, как говорить о погоде.

Здесь есть еще два важных фактора: эмиграция — это шок, даже если все проходит гладко. Человек – животное территориальное, и понятие “моя земля”, “мое место в этом мире” закладывается в нас в детстве. Если мы меняем свою территорию, то приходится ломать многие внутренние конструкции, а это дается нелегко. Например, дома вы были душой компании, у вас была масса друзей, и вы привыкли к тому, что они тусуются у вас чуть ли не каждый день. Вы приезжаете в новую страну, и в душе сразу образуется огромная дыра, которую нечем заполнить. Даже если у вас есть семья, вам требуется общество, место в иерархии и возможность роста. А всего этого просто нет. Местные жители наращивали свои социальные связи десятилетиями, а вам приходится все начинать с нуля, и хотя вам много лет, у вас социальный статус детсадовца, который только-только входит в общество и еще не имеет не то что друзей, а даже приятелей.

Для нас эмиграция – это важнейшая тема, и мы постоянно возвращаемся к ней: как было, как стало; что лучше – что хуже; что пишут в местных новостях, а что в тамошних. Мы как ветераны, которые десятилетиями не в состоянии забыть о прошедшей войне, потому что она изменила всю их жизнь. А американцы не имеют этого опыта, и им нечего вставить в разговор, когда мы заводим свои старые песни о главном. Отсюда возникает чувство, что нам друг с другом просто неинтересно.

Второй фактор отчуждения: мы стесняемся плохого английского — дурного акцента, который многим кажется смешным, ошибок, ляпов и невольно допущенных бестактностей. Одна знакомая американка жутко обиделась на меня, когда я вставила в разговор слово “anyways”. Я думала, что оно означает “в любом случае” — как это сказано в словаре, а оказывается это мягкий способ донести до собеседника мысль: “Мне неинтересно то, что ты говоришь, я хочу сменить тему”.

Иностранец не может знать о таких подводных камнях и постоянно о них спотыкается. А так как спотыкаться стыдно, то хочется закрыться в своей зоне комфорта и не вылезать из нее. Так русские иммигранты обрастают русскими же друзьями, и живут в своей отдельной вселенной.

Переоценка ценностей произошла тогда, когда у меня завелась подруга Ракель. Это был спонтанный взаимный интерес, основанный только на том, что мы понравились друг другу внешне. Она буквально взяла меня за руку и стала водить в кафешки, где мы сидели и часами трепались обо всем на свете. Я больше не стеснялась ошибок в английском: Ракель было интересно ЧТО я говорю, а не КАК. Нам жутко нравилось находить не схожие моменты, а различия.

Я рассказывала ей о “Спокойной ночи, малыши”, а она мне о Mr. Roger s Neighborhood, детской передаче, которую она смотрела в детстве. Мы показывали друг другу на телефонах фотки любимых актеров, вспоминали об антисоветской и антиамериканской пропаганде времен Холодной войны, делились историями о поклонниках и первых дурацких романах…

После общения с Ракель я заново открыла для себя Америку. Причина того, что я не могла подружиться с американцами, была вовсе не в их закрытости, надменности или излишней простоте. Я сама боялась, что они меня отвергнут, и потому избегала их, прячась каждый раз за те самые нейтральные разговоры о погоде. Это был МОЙ выбор, а не их.

Ракель поставила мне разговорную речь и сломала мою тайную уверенность в том, что я не могу рассказывать истории по-английски. Оказывается, могу, и меня можно слушать с большим вниманием и интересом.

Мои американские знакомые вдруг превратились в людей, с которыми мне есть о чем говорить — причем подолгу и с удовольствием. И разница между нами, которая когда-то казалась преградой, вдруг оказалась специей, придающей нашим беседам особый вкус.

Выяснилось, что принципиальных различий между русскими и американцами просто не существует: у нас одинаковые проблемы, радости и надежды. Ну да, я росла в панельной девятиэтажке на окраине провинциального города, а Ракель – в собственном доме на горнолыжном курорте; она была капитаном школьной команды чирлидеров, а я вообще не знала, что это такое. Но это все лишь декорации к пьесе, а не ее суть.

К сожалению, Ракель переехала в другой город, и мы теперь почти не видимся. Но то, что она сделала для меня, имеет огромную ценность.

Сегодня я ходила в то самое кафе со своей американской подругой Дженной. Нам было просто хорошо друг с другом – тепло и уютно. И я опять вспомнила о том, что мир всегда готов принять нас и помогать нам, если мы позволяем ему это сделать.