belyi_shanghai_skachat

Белый Шанхай

Исторические романы > Белый Шанхай

Глава 32

Приговор

 

1.

Здравствуй, Китти!

Если ты получила это письмо, значит, меня арестовали и, скорее всего, казнили. Страшновато писать такие вещи, но мне все равно придется идти ва-банк.

Я понимаю, что это несправедливо — ведь я рискую не только собой, но и твоим будущим, но Олманы пообещали, что позаботятся о тебе, так что я должен позаботиться о твоей маме. У нее нет шансов спастись, если я не сделаю то, что задумал: буквально все — китайские власти, иностранные дипломаты и русские иммигранты — жаждут ее крови. В лице Бородиной и ее “подельников” они хотят наказать Советскую Россию, и поди докажи им, что мама не имеет никакого отношения к коммунистам.

К сожалению, я вынужден участвовать в грязной политической игре. Я не буду описывать все подробности, и скажу только самое главное: в результате переговоров, которые начались тут, в Пекине, Германия отказалась поддерживать экономическую блокаду СССР, а взамен получила право на проведение испытаний химического оружия под Саратовом.
Сейчас в СССР набирает силу новый вождь по имени Иосиф Сталин. Чтобы заручиться его поддержкой, немцы решили помочь ему разобраться с делом Фани Бородиной и через свою дипмиссию прислали двести тысяч долларов — на взятку судье Хо Цуну.

В отличие от большинства китайских чиновников, Хо Цун славится своей неподкупностью. Он уже отправил в застенок несколько десятков человек, которые осмелились сунуть ему деньги, поэтому сотрудники советского полпредства не рискуют подойти к нему с деловым предложением.

В Пекине все боятся связываться с русскими, и мы так и не смогли найти посредника, которому можно было бы доверить столь щекотливое дело.

Время идет, тянуть дальше нельзя, и я сам вызвался поговорить с судьей. В полпредстве одобрили мою кандидатуру: выяснилось, что судья родом из-под Шанхая, а я как раз знаю шанхайский диалект и могу обойтись без переводчика.
Раз в неделю Хо Цун слушает пекинскую оперу в старинном театре “Чжэнъицы”, и мы решили, что его следует ловить там.

Я уже ходил туда на разведку.

Актеры в замысловатых костюмах разыгрывали пьесы на основе древних легенд, а в зрительном зале за чайными столиками сидели обряженные в шелка купцы, важные чиновники и иностранцы, ничего не понимающие в китайском оперном искусстве.

kitaiskaya_opera

Китайские оперные артисты

Все время, пока шел спектакль, я смотрел не на сцену, а на судью — человека, который может подарить жизнь твоей маме. Луч света из запыленного окошка падал прямо на его столик, и время от времени в него входила желтая старческая ладонь с чайной пиалой.

Я все пытался поймать взгляд Хо Цуна, но каждый раз, когда он поворачивался в мою сторону, в его руке раскрывался бумажный веер и прятал от меня лицо судьи.

Сказать, что я боюсь, — значит ничего не сказать. Если бы это был поединок или хотя бы уличная драка, была бы боевая злость и возможность оценить шансы на победу. А тут чувствуешь, что прыгаешь в колодец.

Я прекрасно понимаю, что не разобьюсь только при одном условии — если во время полета меня произведут в ангелы и снабдят лебедиными крыльями. Но надежды на это маловато.

Эх, Китти, я не знаю, зачем я это пишу. Тебе всего три года и когда ты подрастешь, ты не будешь меня помнить. Обидно, черт возьми, пропасть без следа, но у меня нет иного выхода. Я просто хочу, чтобы ты знала, что со мной приключилось.

Ну что ж, пора спать — вернее, маяться, ворочаться и молиться Богу, в которого я не очень-то верю.

Люблю тебя,
Папа

2.

С тех пор, как Нина получила весточку от Клима, она целыми днями думала о нем. Левкин каждый раз приносил ей новые записки от мужа — слова ободрения и короткие стишки, которые Клим сочинял, чтобы рассмешить ее.

Он никогда не писал о любви и не предлагал помириться, и Нина не знала, как это понимать. Клим не желал, чтобы Левкин знал о его чувствах? Или он поддерживал жену только из сострадания?

С другой стороны, ради Нины он бросил свое ненаглядное радио и даже оставил Китти — Клим написал, что она в Шанхае у Олманов. Может, он все-таки хотел начать все сначала?

Нина без конца спрашивала себя: “Если меня выпустят, что будет дальше?” Обжегшись на молоке, Клим всегда дул на воду, и эту особенность характера нельзя было исправить. Возможно, он сделает вид, что все в порядке, но любая Нинина оплошность могла вызвать очередной виток ревности и отторжения.

Им было куда проще любить друг друга во время бедствий, когда следовало забыть о мелочах и решать важные проблемы. Но в том-то и дело, что личное счастье — это драгоценные пустяки, которые украшают существование. Разумеется, без них можно обойтись, как люди обходятся без книг, музыки и прочих “излишеств”, но при этом их жизнь стремительно обесценивается — прежде всего, в их собственных глазах. Теперь-то Нина как никто понимала это.

Вскоре Левкин добавил ей мучений:

— Вам привет от Даниэля! — шепнул он во время очередного свидания. — Мы с ним недавно встретились, и он попросил передать, что желает вам удачи.

Нина ахнула:

— Клим знает, что он тут?

— Да, они вместе приходили в наше полпредство. Кажется, они большие друзья.

Нина уже не знала, что и думать.

3.

Наконец начались судебные заседания — тоскливые, как уроки бездарного учителя.

В недавно отремонтированном гулком зале никого не было, кроме участников процесса, писцов и конвоя — все происходило за закрытыми дверями.

Перед каждым заседанием Левкин напоминал подсудимым:

— Главное, держите себя в руках, а мы с китайскими коллегами все устроим!

— Встать, суд идет, — без всякого выражения шелестел переводчик.

Старый судья в вышитом халате и шелковой шапочке казался Нине не человеком, а духом, медленно плывущим над полом.

— Садитесь.

Подсудимых допрашивали по очереди:

— Назовите свое имя. Сколько лет вы прожили в Китае?

Слушал ли Хо Цун показания русских “белых дьяволов”? Понял ли хоть слово из того, что говорили ему адвокаты? Нина напряженно вглядывалась в его восковое лицо: в какой-то миг ей померещилось, что у судьи вовсе нет глаз и между набрякшими веками находятся не черные зрачки, а пустота. Он вообще был полый изнутри и на кресле сидела только морщинистая оболочка, обряженная в шелка.

Было совершенно непонятно, как Хо Цун относится к подсудимым. Однажды он сказал Фане через переводчика, что ее муж — недобрый человек:

— Из документов, изъятых в вашем полпредстве, известно, что Михаил Бородин называл доктора Сунь Ятсена “много воображающим о себе простаком”. Это очень нехорошо — осуждать господина за его спиной.

Фаня заерзала на скамье, и Нине показалось, что она сейчас ляпнет что-нибудь ужасное. Но та, слава богу, ответила, как ее научил Левкин:

— Я всего лишь женщина и не вмешиваюсь в дела моего мужа.

Саму Нину долго расспрашивали об аэроплане: откуда он взялся и кому она собралась его передать.

— Меня оклеветали! — страстно говорила она. — Вызовите сюда людей, которые подписали протокол об обыске — пусть они докажут, что это мой аэроплан!

Судья произнес что-то и переводчик замотал головой:

— Это для вас невыгодно — иначе рассмотрение дела затянется еще на несколько недель.

Нина беспомощно оглянулась на адвокатов. Что судья имел в виду? Он хотел побыстрее разделаться с нею? Или вправду желал ей добра?

Защитники говорили и говорили по-китайски: о чем — бог весть.

Если Хо Цун все-таки велит казнить подсудимых, что с ними сделают? Нина много раз видела во сне, как ее ведут сквозь бранящуюся толпу, а она шарит взглядом по чужим лицам и не может найти Клима. Зовет его так, что срывает голос от крика, а Клим не отзывается…

Судья объявил перерыв. Все встали, он вышел, и конвойные повели измученных подсудимых из зала.

— Хо Цун вроде прислушивался к Ма Дэчжэну, — шепнул Нине один из дипкурьеров.

Она безучастно кивнула: ей так и не удалось запомнить, кто из китайских адвокатов был Ма, а кто Го.

4.

В ночь перед последним заседанием Нина не спала. “Я себя доведу…” — повторяла она, но именно этого и хотелось: уснуть и не проснуться. Впрочем, ждать осталось недолго.

Она проводила ладонями по шее: сзади — там где под волосами была ямка, которую так любил целовать Клим; спереди — по дергающемуся от судорожных рыданий горлу. Вот тут пройдется лезвие кривого китайского меча, и все, что было тобой — такое живое, теплое и драгоценное, — за одну секунду превратится в кровавые останки, до которых страшно дотронуться.

Еще ни разу в жизни, даже во время войны, Нина не испытывала такого отчаянного страха смерти.

Когда-то в детстве она видела олененка со сломанными задними ногами: охотники нашли его в лесу и принесли показать ребятишкам. Нина помнила, какими глазами он смотрел на нее — весь трясущийся от животного ужаса, со слипшейся шерсткой на грязной сопливой мордочке.

Потом сосед принес маме кусок еще теплого мяса с налипшими рыжими шерстинками:

— На, побалуй ребятишек!

Теперь Нина чувствовала себя таким же беззащитным, переломанным и заранее обреченным существом, которого следует прирезать хотя бы из милосердия.

5.

Снова душный зал, наполненный солнцем и невыветрившимся запахом краски. Хо Цун читал вступительную часть приговора; переводчик, зевая, пересказывал его слова.

Нина не сводила тяжелого взгляда с судьи. “Они сейчас будут меня убивать…”

Хо Цун ударил печатью по бумаге, сказал что-то — тихо и бесстрастно. Вот оно…

Переводчик поскреб щеку.

— Судья Хо Цун от имени Республики провозглашает вас… невиновными.

Фаня и Нина плакали, дипкурьеры обнимались и восторженно орали. Кто-то схватил Нину за плечо, и она изумилась, увидев напряженное, смертельно бледное лицо Левкина.

— Уходим! — зло прошипел он. — И поторапливайтесь, если хотите жить!

6.

Хо Цун решил, что двести тысяч долларов — это сумма, достаточная для того, чтобы уйти на покой и обеспечить себя до конца дней.

Клим договорился, что половину денег судья получит до оглашения приговора, а половину — после, и ждал его в мастерской по ремонту газовых фонарей, которую большевики использовали в качестве конспиративной квартиры. Она находилась в двух шагах от здания суда, и сразу после заседания Хо Цун должен был прийти туда и забрать сверток со ста тысячами.

Клим бродил между ящиками с инструментами, маялся и то и дело поглядывал на часы. Не верилось, что если все пойдет, как надо, он скоро увидит Нину — ее должны были освободить в зале суда и сразу отправить в советское полпредство.
Как они встретятся? Что скажут друг другу?

За день перед оглашением приговора Левкин сказал Климу:

— Товарищ Нина просила не поминать ее лихом. Или нет: как-то она по-другому выразилась… Не покидать ее? Или не забывать ее? Ох, черт, — я уже не помню!

Клим знал, что Даниэль тоже что-то передавал Нине через Левкина. Когда-то ему казалось, что он готов с гордым видом отойти в сторону и не впутываться в их отношения, но сейчас при одной мысли об этом у него сжимались кулаки: “Нина — моя. Теперь точно никому не отдам! Надо будет — вообще увезу ее из Китая”.

Одиннадцать утра… Судья уже должен был объявить приговор. Клим подошел к стеклянной двери с надписью “Закрыто” и хотел выглянуть наружу, но мастер-ремонтник, старый польский коммунист по имени Янек, остановил его:

— Сидите тут!

Время текло так медленно, что Климу казалось — его часы встали. Сердце судорожно вздрагивало каждый раз, когда на двери мелькала тень прохожего.

Ничего-ничего, все будет в порядке… Главное — не терять головы и действовать по плану.

Даниэль обещал пригнать автомобиль и привезти пропуск в Посольский квартал, чтобы судья мог укрыться у немецких дипломатов. Но машины пока тоже не было.

А вдруг Даниэль обманет? Что если он решил избавиться от соперника и намекнул полицейским, где они смогут поймать взяточника-судью и большевистского агента Клима Рогова?

Наконец послышались шаги и костлявый палец заколотил в стекло. Клим метнулся к двери и впустил Хо Цуна, уже переодевшегося в европейский костюм и шляпу.

— Где деньги? — спросил судья и, получив сверток, вывалил пачки долларов на верстак.

— Вы отпустили подсудимых? — в тревоге произнес Клим.

Судья кивнул и принялся считать купюры.

От навалившейся радости и облегчения Климу хотелось обнять старика.

— Спасибо, — тихо сказал он, но Хо Цун не обратил на него внимание.

Время шло, а Даниэля все не было. Хо Цун сбился со счета и начал заново перебирать купюры.

— Быстрее! — торопил его Янек, поглядывал сквозь жалюзи на улицу. — Если нет машины, уходите так, пешком!

Внезапно его лицо посерело.

— Вот и приехали…

Клим бросился к окну и увидел вдалеке полицейских.

— Здесь есть черный ход?

У Янека задрожала челюсть.

— Да, но он выходит на подъездную аллею, а там тупик с выходом лишь на главную улицу.

Клим ругнулся и перевел взгляд на судью: тот стоял, прижав к груди пачки денег.

— Полиция меня ищет?

— А кого еще? — угрюмо отозвался Клим. — Соседи, кажется, видели вас: вон они на нашу мастерскую показывают!

Он заметил у стены ряд ржавых газовых фонарей.

— Карбид! Они ведь на карбиде работают, правда?

Судья испуганно взглянул на него:

— Что?

Клим отодвинул его в сторону и скинул на пол крышку с железного ящика, на котором была намалевана химическая формула: CaC2.

— Янек, мне нужна какая-нибудь емкость: фляга, графин — все что угодно! Нам надо шугнуть полицейских!

Мастер сразу все понял и вытащил из-под стола пару пивных бутылок. Клим натолкал туда осколков карбида, залил их водой, потряс и, выскочив на улицу, оставил обе бутылки на тротуаре.

Китайцы кинулись к нему, и Клим едва успел забежать внутрь мастерской. Подряд грохнули два взрыва, витрина разлетелась, и полицейские с воплями бросились врассыпную.

— Они перебьют нас! — взвыл судья.

— Еще бутылки есть? — рявкнул Клим.

Послышался рев мотора, и в подъездную аллею влетел черный автомобиль.

— Ну где вы там? — крикнул Даниэль. — Быстро в машину!

Клим, судья и Янек повалились на сидения. Раздалось несколько выстрелов, но было уже поздно: автомобиль свернул в кривой переулок и понесся прочь, подпрыгивая на ухабах.

Хо Цун все еще прижимал деньги к груди; Янек сидел рядом с ним, схватившись за голову.

— Что у вас произошло? — спросил Даниэль, оглядываясь на Клима.

Тот нервно рассмеялся.

— Небольшое представление. Мы, когда делали радиоспектакли, изображали звуки взрывов при помощью карбида кальция. Сейчас пришлось сделать то же самое. А где Нина?

— У Валдаса, — отозвался Даниэль.

Клим с облегчением вздохнул. Уму непостижимо — как они смогли провернуть эту операцию? Ему все еще не верилось, что все закончилось хорошо.

Въехав на территорию Посольского квартала, машина подкатила к воротам советского полпредства, где уже собрались журналисты и фотографы.

Даниэль высадил Клима и Янека.

— Узнайте, что происходит, а я пока отвезу судью.

С бьющимся сердцем Клим подошел к взволнованной толпе.

— Не напирай! — орали красноармейцы, стоявшие на часах.

— Где находятся Фаня Бородина и остальные подсудимые? — выкрикнули из толпы по-русски.

— Ничего не знаем!

Клим и Янек протолкались к воротам и, показав пропуска, вошли на территорию полпредства.

На крыльце дома со львами их встретил незнакомый человек во френче:

— Товарищ Бородина и ее спутники были здесь, но уже уехали.

— Куда? — изумился Клим. — Они должны быть здесь!

— Сожалею, но я не в курсе.

— А где Валдас?

— Тоже уехал.

— А Левкин?

— Все прежние сотрудники полпредства эвакуированы в СССР.

Клим схватил его за плечи.

— Да вы что, издеваетесь?! Куда вы их дели?!

Оттолкнув человека во френче, он вошел в здание и отправился по комнатам, рывком распахивая двери. Примчалась охрана и, заломив Климу руки, вышвырнула его за ворота.

Он стоял в гомонящей толпе и смотрел на ограду, похожую на частокол из копий. Нину куда-то увезли, не дав ему с ней поговорить… Но ведь это невозможно! Левкин давно понял, что они не просто друзья!

“Мы всего лишь разминулись, — в смятении думал Клим. — Чжан Цзолинь сейчас готов перевернуть весь город, лишь бы разыскать подсудимых. Их где-то спрятали, и это правильно… Надо найти нужный адрес!”
Клим бросился к немецкому посольству, но и там ничего не добился: один за другим он называл псевдонимы Даниэля Бернара, но охранники отвечали, что понятия не имеют, кто это такой.

7.

В течение двух недель Клим метался по городу в безуспешных попытках отыскать Нину.

Он страшно жалел, что устроил безобразную сцену в полпредстве, и теперь его даже на порог туда не пускали. Впрочем, Клим понимал, что ему никто не скажет, где скрывается его жена. Весь Пекин был оклеен портретами продажного судьи Хо Цуна и освобожденных им политических преступников — за их головы была обещана баснословная награда.

На Клима напала черная тоска: теперь он безвылазно сидел в номере “Сентрал-отеля” в нелепой надежде, что кто-нибудь позвонит ему. Несколько раз он напивался до бесчувствия, потом тяжело болел, потом часами бродил по городу, плохо понимая куда и зачем он идет. Все случившееся казалось ему затянувшимся бредом.

Наконец на пороге его номера появился Даниэль Бернар — худой, небритый и осунувшийся. Клим поднялся ему навстречу:

— Тебе что-нибудь известно о моей жене?

Даниэль покачал головой.

— Я по дороге загадал: “Если Клим еще не уехал, значит, он тоже не нашел Нину”. Ну что ж, будем жить прошлым.

Он достал из кармана потертую книжку “Доходы и расходы”, открыл ее на середине и вырвал вторую, уже исписанную половину страниц.

— Держи русскую часть, а я оставлю себе немецкую.

Клим пролистал свой изуродованный дневник. С внутренней стороны обложки были нарисованы аэропланы и несколько Нининых портретов — довольно похожих.

— Счастье — это искусство составления удачных воспоминаний, — сказал Даниэль. — Если тебе есть, о чем вспомнить с любовью, значит, все было не напрасно.

Он ушел, не подав руки, а через минуту коридорный принес Климу телеграмму от Тамары: “Китти очень скучает по тебе. Возвращайся скорее”.

На следующий день Клим купил билет до Шанхая.

 

назад   Читать далее

 

Получить файл

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Белый Шанхай” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.