belyi_shanghai_skachat

Белый Шанхай

Исторические романы > Белый Шанхай

Глава 30

Пекин

 

1.

Поначалу арестантов с “Памяти Ленина” поместили не в тюрьму, а в чиновничью усадьбу, огороженную высокой стеной.

kitaiskaya_usadba

Старинная китайская усадьба

Охрана держалась почтительно, еда была сносной, и они каждый день уверяли друг друга, что скоро их обменяют на пленных офицеров.

У Нины была и своя потаенная надежда: Даниэль узнает о случившемся и найдет способ сторговаться с Собачьим Мясом.

Но дни проходили за днями, и ничего не менялось: заключенных навещали только следователи, военные и переводчики.

— Вы хотя бы скажите, в чем нас обвиняют! — требовала Фаня.

— Ни в чем, — ответили ей. — Вы заложники, а не преступники. Если ваш муж будет вести себя хорошо, вас отпустят.

Генерал Собачье Мясо считал, что, испугавшись за жену, Михаила Бородина уговорит Чан Кайши остановить наступление.
Сколько Нина ни просила позвать к ней американского консула, на ее требования не обращали внимания. Следователи думали, что она, как и остальные русские, путешествовала по поддельному паспорту.

Нину изводили сомнения: надо или не надо было называть себя родственницей Бородиной? Может, стоило намекнуть на свои связи в Муниципальном Совете? Но это могло обернуться еще худшей бедой: Стерлинг наверняка заподозрил бы Нину в шпионаже. Как еще объяснить то, что она сбежала из города и оказалась в компании коммунистов, направлявшихся в Ухань?

Тревога и неопределенность вытягивали из Нины все силы. Даниэль так и не приехал, а рассчитывать на Михаила Бородина не приходилось: в одном из газетных интервью он с пафосом заявил, что “доверяет свою жену китайскому народу, который наверняка поступит с ней по справедливости”. Это означало, что он не готов идти на уступки.

— Собачье Мясо всерьез думал, что он сможет шантажировать Мишу? — усмехалась Фаня. — Не на того напали! Мой муж — старый большевик, и он не пощадит ни себя, ни меня ради победы Мировой революции!

“А Клим, пока любил меня, был готов на все ради моего счастья”, — думала Нина.

У Фани имелось хоть какое-то объяснение, почему за нее никто не вступился, а у Нины не было и этого. Ей казалось, что ни одна живая душа не интересуется, где она и что с ней произошло. Единственные друзья, которые у нее остались, — это Фаня и дипкурьеры.

Каждый вечер они рассаживались на ступенях крыльца во внутреннем дворике и устраивали занятия по “политподготовке”.

Фаня и ее соратники ничуть не сомневались, что коммунисты имеют право затевать “освободительные войны”, “приходить на помощь трудящимся” других стран и уничтожать “социальных паразитов” по всему миру. Они были уверены, что на их стороне “историческая неизбежность” и поэтому решали, где, как и кому стоит жить, а кого пора “отправить на свалку истории”.

— Мы воплощаем вековую мечту народов о справедливости! — убежденно говорила Фаня. — При коммунизме мы все будем делать сообща, а результаты труда будем делить поровну!

“Много вы понимаете в “вековых мечтах”! — с раздражением думала Нина. — Вы посуду не можете помыть сообща, а все туда же — лезете управлять миром”.

Впрочем, спорить с коммунистами было бессмысленно: у них были свои ценности и святыни. Нина однажды заикнулась о том, что счастье — это семья, здоровье и любимое дело, но Фаня тут же начала стыдить ее за мещанство. Для нее счастьем могло быть только ощущение собственной правоты.

“Я этнограф, — повторяла про себя Нина. — Я изучаю религию племени под названием «коммунисты»”.
Вскоре пленников перевели в нанкинскую тюрьму и, продержав там несколько дней, посадили на поезд, следовавший в Пекин.

2.

По дороге в столицу Нина дважды пыталась бежать, и после второй поимки начальник конвоя заставил ее целую ночь простоять в тамбуре с привязанными к поручню руками.

Ее охранял паренек с винтовкой. Нина предлагала ему за себя выкуп, но он делал вид, что не понимает по-английски, и развлекался тем, что задирал кончиком штыка Нинину юбку.

— Это было последнее предупреждение с моей стороны, — сказал начальник конвоя, когда Нина пожаловалась на своего мучителя. — В следующий раз я скажу солдатам, что они могут наказать вас так, как сочтут нужным.

Когда-то Нину до крайности возмущало то, что на нее, как на лицо без гражданства, не распространялись законы цивилизованного мира. А сейчас у нее вовсе не было прав: если ее изнасилуют и убьют, никто даже не почешется, а убийцы скажут: “Застрелили при попытке к бегству”.

Полное бесправие — это то, что очень сложно принять. У тебя нет точки опоры, ты не можешь рассчитывать ни на справедливость, ни на уважение к себе. Причем твою судьбу будет решать мелкий тупой садист, получающий удовольствие от твоего унижения.

Все это было настолько чудовищно, что Нина буквально онемела и до самого Пекина просидела в углу, прижав колени к груди и втянув голову в плечи.

3.

Поезд подъехал к вокзалу, и пленников пересадили в закрытые паланкины, которые тащили по две лошади — одна спереди, другая сзади. Стражники с карабинами выстроились по бокам, и конвой двинулся вдоль ухабистой немощеной улицы.

traveling chair

Паланкин качался из стороны в сторону, и Нина то и дело хваталась за сиденье, чтобы не упасть. Снаружи гремели цимбалы и выли трубы похоронной процессии: на кладбище несли важного покойника.

pohorony_v_kitae

Похоронная процессия в Китае

— Ничего, Бог не выдаст — свинья не съест, — нарочито бодро повторяла Фаня. — Хотя насчет Бога — это просто поговорка такая.

Наконец лошади встали, и конвоир велел пленникам выходить. Спрыгнув на землю, Нина подняла голову и увидела еще один недобрый знак: все небо над тюремным двором было затянуто сплетением проводов — будто кто-то собирался накрыть ее рыболовной сетью.

— Мы никогда не сдадимся! Да здравствует социализм! — крикнула Фаня, когда тюремщицы повели их в разные стороны.

Нину посадили в камеру-одиночку, все убранство которой состояло из ведра, кружки и грубо сколоченных нар с двумя нечистыми одеялами.

Вскоре пришла надзирательница — лысая старуха с гнилыми зубами и когтями непомерной длины.

— Обыск, обыск… — повторяла она, с трудом выговаривая непривычное английское слово.

Нина хотела раздеться, но старуха объяснила знаками, что сама снимет с нее одежду. Оставалось только закрыть глаза и терпеть: “Сейчас все кончится, сейчас все кончится”.

Две молодые надзирательницы проверили Нинины вещи: разодрали каждую обтянутую материей пуговицу, прощупали все складки и швы. Посовещавшись, они вернули ей только юбку, кофту и ботинки и унесли все остальное, вплоть до нижнего белья.

Одевшись, Нина долго сидела на нарах, до боли сцепив руки на колене. Ей казалось, что тюремщицы стоят за дверью, толкаются, как крысы у кормушки, и в сладострастном любопытстве приникают к глазку: “Ну, как она там? Трясется? Плачет? Боится ли нас?”

4.

Ночью Нину отвели в комнату для допросов и поставили в центр нарисованного на полу квадрата, где надлежало стоять преступникам. Сидевший за столом пожилой следователь в военной форме задавал вопросы, переводчик переводил, а писец быстро вычерчивал на бумаге ровные столбики иероглифов.

— Итак, кем вы приходитесь Михаилу Бородину?

Нина исподлобья взглянула на следователя.

— Послушайте, это ошибка: я не знаю Бородина, я познакомилась с Фаней на пароходе… Я солгала, что я ее родственница, потому что надеялась на снисхождение.

Нина снова потребовала пригласить кого-нибудь из американского посольства и направить телеграммы в Шанхай — Климу, Тони Олману и полковнику Лазареву.

Переводчик бубнил, военный кивал, но писец отложил кисточку и даже не думал заносить Нинины слова в протокол.

— Вы что, не верите мне? — испугалась она и отступила на шаг.

В ту же секунду охранник грубо схватил ее за локоть и толкнул назад в центр квадрата.

Следователь вздохнул:

— Давайте сначала: кем вы приходитесь Бородину и какова ваша цель пребывания в Китае?

Он сам задавал вопросы и сам отвечал на них: Нина Купина была советской шпионкой и, кроме того, она занималась контрабандой военной техники и укрывательством еще более опасной преступницы — Фани Бородиной.

— Какая еще техника?! — простонала Нина. — Вы что, с ума все посходили?

Следователь показал на мятую бумагу, исписанную химическим карандашом:

— Согласно протоколу обыска парохода вы везли в Ухань военный аэроплан “Авро-504”.

— Это неправда!

— Вам лучше не запираться: у нас имеются свидетельские показания.

На бумаге вырастали крошечные паутинки иероглифов, и Нина поняла, что ей уже не вырваться.

5.

Раз в сутки Нине позволяли гулять во дворе, со всех сторон окруженном выбеленными каменными стенами. Кроме нее там никого не было — ей запретили общаться с другими заключенными.

На уровне второго этажа в стенах были проделаны узкие зарешеченные окна, и Нина слышала доносившиеся оттуда разговоры, кашель и детский плач. Но кто были женщины, сидевшие в тех камерах, так и осталось загадкой: снизу было невозможно разглядеть их лица.

Во время одной из прогулок Нина нашла у стены растение, пробившееся между каменными плитами. Она набрала воды из лужи и полила чахлый росток. Через несколько дней он окреп и выпустил ярко-зеленые листья, но охранник, наблюдавший за Ниной, растоптал его. Жалко было — словно убили птичку.

Днем — зной и вытягивающие силы догадки: что ее ждет? Суд? Тюремное заключение? Если посадят, то насколько?

Ночью — клопы, скрип железных дверей и чей-то далекий плач.

На рассвете Нина подходила к окну и долго вглядывалась в двускатные черепичные крыши. Они тянулись в одном направлении, как идущие на нерест гигантские рыбы с костистыми спинами.

В розовеющем небе поднимались дымы; кроны деревьев на глазах меняли цвет и превращались из темно-серых в ярко-зеленые. Птицы устраивали веселый гвалт, и наконец над городом проносился густой, низкий звук сигнального колокола.

Однажды Нина увидела, как утреннее небо закрывает стремительно надвигающееся желтое облако. Через минуту окно дрогнуло от удара бешеного ветра, и в комнате стало темно, как ночью: до Пекина докатилась пылевая буря из пустыни Гоби.

Несколько дней заключенные провели, не выходя из камер, — прогулки были отменены. За окном в коричневом мареве едва просматривались коньки крыш, а в тюрьме царила жуткая тишина. Нине казалось, что все уже погибли и она одна осталась в живых.

Раньше она старательно гнала от себя воспоминания о Климе — чтобы зря не травить сердце, но клубы пыли, проносившиеся мимо окна, слишком уж напоминали дым от пожарищ в Новороссийске в 1920 году.

Тогда прижатые к Черному морю беженцы и разгромленная Белая армия пытались спастись на кораблях союзников, но судов на всех не хватило, и в городе началась паника, поджоги и мародерство. Нина и Клим могли эвакуироваться по отдельности: ее брали на английский пароход, а у него была французская виза, но, не сговариваясь, они остались в Новороссийске — лишь бы не разлучаться.

Все, что произошло потом — путешествие на Дальний Восток и эмиграция, было расплатой за то безумное решение. Бог словно испытывал Нину и Клима на прочность: хотите быть вместе? Ну хорошо… А как вы справитесь с этим? И вот с этим?

Они не справились и развалили все не в минуты смертельной опасности, а когда самое худшее было позади.

И, тем не менее, почти все светлые воспоминания Нины были связаны с Климом.

Однажды она вскользь упомянула, что ей хотелось бы почитать книгу итальянской оперной певицы Лины Кавальери — “Мои секреты красоты”. Нина даже не просила Клима купить ее, а просто сказала: “Мне интересно, о чем она пишет”. Через несколько недель книга появилась у нее на туалетном столике.

Такие подарки были важнее бриллиантов и мехов. Клим запоминал то, что интересовало Нину, и стремился порадовать ее — при этом сам он не видел ни малейшей ценности в сочинениях сеньоры Кавальери.

Клим оставлял для Нины записки:

На зеркале в прихожей: “Красавица!”

На буфете: “Загляни на верхнюю полку” — там лежали конфеты с марципаном — ее любимые.

На стене в уборной: “Люблю тебя, даже когда ты здесь”.

Или вот еще одно воспоминание: Клим лежал на кровати, Нина наклонилась к нему, чтобы поцеловать, а он вытащил из подушки белое перо, дунул, и оно пролетело сквозь оттянувшийся вырез ее кофточки и выскользнуло ему на живот. Глупости, пустяки — но как Нина и Клим смеялись тогда! Помнит ли он об этом?

Наконец ночью разразилась гроза, и к утру черепица на крышах блестела, как новая, а за тюремной оградой расцвело большое дерево.

Теперь Нина каждый день любовалась им и смаковала воспоминания о своей бестолковой, невезучей, но такой драгоценной любви: как они танцевали с Климом танго, а он напевал ей по-испански песню, которую играл оркестр… Как они придумывали себя в старости — стройными патриархами бойкого и талантливого семейства…

Поначалу Нине казалось, что она быстро истощит запас воспоминаний, от которых теплело на сердце, но за десять лет знакомства с Климом их накопилось невероятно много.

Она пыталась отыскать в памяти нечто подобное, связанное с Даниэлем. Умные разговоры, саркастическое поддразнивание друг друга, волнение и накал страстей — этого добра было сколько угодно, но в присутствии мистера Бернара у Нины никогда не возникало чувства легкости, свободы и абсолютного доверия. Про остальных поклонников и говорить было нечего.

Как ни крути, Клим был единственным мужчиной, которого она любила по-настоящему, хоть в этой любви и случались жуткие и постыдные провалы. Но Бог свидетель, Климу тоже было о чем вспомнить с теплотой и нежностью.

 

назад   Читать далее

 

Получить файл

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Белый Шанхай” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.