argentino

Аргентинец

ГЛАВА 29

НИЖЕГОРОДСКАЯ ЯРМАРКА

 

1.

Эпидемия невиданной, особо тяжелой инфлюэнцы* накрыла Свияжск. Доктор Саблин заразился одним из первых, и его отправили в Нижний Новгород. Болезнь распространялась так стремительно, что вскоре число больных намного превысило число раненых. Молодые и крепкие умирали сначала десятками, потом сотнями.

Инфлюэнца чуть не убила Клима, но в то же время спасла его от участия в штурме Казани. Пароход, на котором агитбригада Скудры подплыла к городу, напоролся на мину.

kazan_oper

Казань была взята. Красным достались ликующие окраины и опустевший центр: вместе с белыми ушли тысячи беженцев. Волжская военная флотилия и войска двинулись на восток, вверх по Каме. Свияжский лагерь постепенно сворачивался.

Клим недоумевал: почему Красная армия, больше похожая на разбойничью орду, смогла одолеть белых? Неужели на той стороне не нашлось ни сил, ни средств, чтобы отстоять Волгу?

Не нашлось — хотя бы по той причине, что, скажем, Клим Рогов работал на большевиков. Он сделал выбор: ему было важнее спасти Нину, а не Казань. Подавляющее большинство участников операции тоже решило, что лично для них выгоднее помогать красным или сохранять нейтралитет. Для кого-то это было осознанное действие, кто-то бездумно несся в общем потоке… Что ж пенять на результат? Все закономерно.

Но как жалко было расставаться с надеждой на скорое избавление! Всего месяц назад Клим думал, что большевики ни за что не удержатся у власти. Раньше он подмечал недостатки Красной армии, а теперь искал и находил признаки ее скорой победы: мрачное самоистязание игрока, который продулся в пух и прах и теперь вынужден платить по счетам.

2.

Сестра Фотиния посадила Нину и Клима на санитарный пароход «Смерть буржуям», следовавший до Нижнего Новгорода.

— Доходяги, — вздохнула она, глядя на них.

Перед самой отправкой монахиня привела с собой деревенского дурачка Максимку, который за сухарик согласился притащить на пароход тяжелый сверток из мешковины.

— Забирай своего черта, — шепнула она на ухо Климу. — Уж не знаю, музейный это мужик или нет, но он приносит несчастье Свияжску. Правильно сделали, что его в реку не кинули, а то бы у нас вся рыба передохла.

Санитарный пароход провожали гудками. Нина с Климом сидели у борта, обсаженного мешками с песком. Справа пулеметное гнездо, слева ящики с патронами, за спиной — тщательно упакованный подарок французских промышленников, он же Люцифер и, кажется, Иуда Искариот.

Яркая красота осени; в такой торжественной обстановке ободранное судно с чуть живыми людьми — все равно что дохлая мышь на парадном мундире камергера.

Немногим больше года назад Клим ехал по этим самым местам на пароходе «Суворов». Подумать только: кожаные чемоданы, светлый костюм… Он и сейчас был богачом по сравнению с другими: как-никак у него имелся бинокль, несессер и ворованный сатир.

Все, что хотелось, — положить голову Нине на колени, смотреть на завиток волос на ее шее — будто нарисованный хохломской узор. Она приглаживала Климу вихры, проводила пальцами от виска до затылка: только это и облегчало проклятую мигрень — наследство, оставленное инфлюэнцей.

Нельзя возвращаться домой — узнают, арестуют, убьют… Но Жору не бросишь в беде. Хотя кто знает — может, спасать его уже поздно.

3.

Еще издали было видно, что Нижний Новгород тяжело болен. Дома будто вросли в землю, на ярмарочном берегу — ни души. Матрос сказал, что большевики попытались организовать там «социалистическое торжище»: предложили крестьянам менять промышленные товары на хлеб. Но из затеи ничего не вышло: мужики отказались везти продовольствие, да и мануфактуры не было — откуда она возьмется, если фабрики стоят?

Торговые ряды стали использовать вместо казарм — для войск, прибывавших в город на переформирование. Самоволка, пьянство, проститутки и, как следствие, бесконечные пожары. Сгорели сорок лавок в Китайских рядах, ресторан «Апполо», номера Ермолаева… Губисполком вывел оттуда солдат — от греха подальше — и разместил их в городе. А Ярмарку начали растаскивать: в окрестных деревнях теперь все крыши были покрыты железными вывесками — у одних над головой «Хрустальные изделия», у других «Битая птица».

«Смерть буржуям» подплыла к пристани. У сходней появились молодцы в чистых гимнастерках и щегольских сапогах:

— Каждый обязан предъявить удостоверение личности! С двадцать второго августа въезд и выезд из Нижнего Новгорода строго по пропускам!

Их послали к черту: валяйте, у нас тут раненых пятьсот человек, можете всех арестовывать.

Клим и Нина вышли на Сафроновскую площадь. К ним подбежала женщина с лицом, закрытым марлевой повязкой: в Нижнем Новгороде тоже бушевала инфлюэнца.

— Муку не везете?

Клим покачал головой. Женщина покосилась на сверток в его руках:

— Восемьсот рублей за пуд даю.

— Сколько?! — ахнула Нина.

— Ну ладно, ладно… еще сотню накину.

В честь взятия Казани вся площадь была в красных флагах. Извозчичья нация вымерла. Беспризорники предлагали спички — но уже не коробками, а поштучно.

Пока пациентов грузили на подводы, Нина и Клим выбрались на Рождественскую и сели в полупустой трамвай.

Город золотой и синий — от листвы и яркого, изумительного неба. Но прохожих совсем мало, большинство с повязками, закрывающие нос и рот.

— Нам тоже такие надо сделать, — шепнула Нина.

Клим кивнул. Люди без лиц переставали быть людьми — так, невнятные силуэты, расплывчатые призраки…

На Ильинке все дома были обвешены новыми указателями: «Штаб командующего Волжской военной флотилией», «Морская следственная комиссия», «Управление снабжения»… В доме Роговых заседала Коллегия Нижегородского военно-морского порта: из раскрытого окна во втором этаже раздавалась матерщина, кто-то барабанил по роялю, из форточки в мезонине выглядывало тупое рыльце пулемета.

У Клима было чувство, будто он стал свидетелем изнасилования. Он велел Нине подождать у газетного стенда:

— Стереги сатира, а я пойду узнаю, что там и как.

Парадное крыльцо было заколочено, пришлось идти через черный ход. Запах присутственного места, валяных сапог и жженой сургучной печати. Пустые коридоры, в кухне — пять канцелярских столов, за которыми сидели фигуры с завязанными лицами.

— Вы не знаете, где доктор Саблин? — спросил Клим. — Он был на фронте, но заболел… Его должны были отправить домой.

— Если вы не из учреждения, то идите, не мешайте работать, — сказала крайняя фигура.

Неужели Саблин погиб? Куда идти? Где искать Жору и остальных?

Клим вышел на улицу. Нина сидела на земле, уткнув голову в колени, и беззвучно плакала. Он подбежал к ней:

— Что случилось?!

Она показала на газету, наклеенную на стенд. Под грозной статьей «Наш ответ на ранение Ильича» был опубликован список расстрелянных: бывший губернатор, купцы, чиновники, офицеры, священники… Купин Георгий, Купин Григорий… Багровы все трое: Елена, Наталья, Никанор…

Клим молча смотрел на раздавленную горем Нину, на газету.

Если кто-то будет способствовать контрреволюции, в том числе укрывать контрреволюционеров, за это немедленный расстрел. За одного нашего погибшего товарища мы перебьем сотню буржуев.

— Пойдем, нам нельзя тут оставаться, — позвал Клим.

Нина кивнула, встала на ноги, но тут же неловко осела на землю. Подсекли-таки, выродки, подрезали сухожилие…

С Мироносицкой вывернула колонна грязных, оборванных солдат — видимо, пойманных дезертиров. Они шли, окруженные конвоем, и тяжело, по-каторжному пели:

Смело мы в бой пойдем

За власть Советов

И, как один, умрем

В борьбе за это.

Дезертиры косились на Клима, на плачущую Нину.

— Надо идти…

— Я сейчас… сейчас…

Она пыталась собраться с силами, но тело ее не слушало. Клим помог ей подняться, прижал к груди.

— У меня никого не осталось, кроме тебя, — всхлипнула Нина.

— Пойдем…

Ох, не надо было возвращаться! Клим взялся за сверток с сатиром… Друзей нет, половина знакомых только рада будет, если Нину поймают, а остальным, кто знает, можно ли доверять? В любом случае, вряд ли кто станет рисковать жизнью ради спекулянтки и родственницы казненных контрреволюционеров.

Надо было срочно искать ночлег — хождение по улицам после девяти наказывалось либо арестом, либо расстрелом на месте: как подскажет революционная совесть патрульных.

Раньше объявления о сдаче комнат вывешивали в окнах, но жилье изъяли из частного владения, и объявления исчезли. Спрашивать у людей бесполезно: все шарахались от незнакомцев из страха то ли перед болезнью, то ли перед ЧК.

— Надо идти на Ярмарку, — сказал Клим. — Там найдем какой-нибудь угол.

4.

Ярмарка превратилась в город развалин: выбитые окна, разобранные крыши. Ветер гонял по опустевшим улицам пепел и высохшую ломкую листву. Будто воплотилась детская фантазия: «Мама, а что будет, если все люди исчезнут? Если в целом свете никого не останется — только ты и я?»

По дороге брел понурый пес. Прошел мимо — даже не поднял головы. С чаши фонтана перед Главным ярмарочным домом поднялась стая ворон.

Клим вывел Нину к театру Фигнера, тому самому, где Елена когда-то исполняла танго по-русски. Во всем здании не осталось ни одного целого стекла, широкие лестницы были покрыты мусором. Клим распахнул дверь зрительного зала. В столбах света, падающих из окон под потолком, кружили пылинки. Кресел не было; огромная люстра валялась, разбитая, на полу; все, что осталось от былой роскоши, — алый занавес, висевший так высоко, что грабители не смогли до него дотянуться.

— Предлагаю поселиться в директорской ложе, — сказал Клим. — Если бродяжничать, то с шиком.

Нина безучастно кивнула.

Поужинали остатками хлеба, принесенными с корабля. Клим пошел за сцену, поколдовал над рычагами и тросами, и пыльный, продырявленный пулями занавес поехал вниз.

— Мы, когда были мальчишками, водили дружбу с рабочими сцены, — сказал Клим. — Приносили им пива и воблы, а они пускали нас на представления без билетов.

Он соорудил из занавеса гнездо и уложил в него Нину. Пристроился рядом:

— Спи. Завтра что-нибудь придумаем.

Она закрыла глаза:

— А я в детстве читала «Дракулу» Брэма Стокера и всё пересказывала Жоре. Он потом особую молитву придумал: «Господи, спаси и помилуй родителей, Нину, меня и всех православных христиан. Дай мне быть хорошим человеком и избави нас от кровососов». Я ему говорила, что у нас их нет и быть не может, и он перестал молиться. А они его все-таки погубили.

Как утешать? Как стягивать края раны? Слава богу, Нина быстро заснула — слишком измаялась, слишком надорвала себя. Тишина в театре стояла такая, что Климу казалось, что он оглох. На Ярмарке должно быть шумно: гудит толпа, играют оркестры, приказчики нахваливают товар: мерлушку, урюк и сарацинское пшено…

Он проваливался в солнечные полусны и вдруг приходил в себя как от удара: кругом мрак и могильная тишина. Жить в городе невозможно, но из города не выехать. Впереди зима, и если от чекистов еще можно скрыться, то от морозов точно не убежишь.

5.

Нина и Клим сходили на вокзал — узнать о билетах. Впрочем, они не представляли, куда можно уехать. Где начиналась и кончалась Совдепия? Что происходило за границей? Международные новости сводились к описанию стачек и антиправительственных демонстраций: «Мировая революция не за горами!»

Билеты продавали только тем, кто мог предъявить разрешение на выезд.

Клим поговорил с мешочниками: при определенной ловкости в вагон можно было пролезть без билета, но в теплушках свирепствовал тиф, который распространяли вши. Насекомые переползали от больного к здоровому, и люди заражались целыми составами. Безопасно было ехать только в вагонах, зарезервированных для большевистских чиновников.

Если бы Клим был один, он бы попробовал уехать. Но Ниной он рисковать не хотел: слишком мало времени прошло после операции — если в дороге шов разойдется, если она заболеет, врачебной помощи не будет.

Они решили распилить сатира на куски и продать по частям — так его можно было «растянуть» на более долгий срок. На остатки денег, полученных за брошюры о Ленине, Клим купил ножовку и первым делом лишил сатира бороды.

Надо было что-то придумать с жильем и работой. Из-за того, что Нина не имела документов, снять комнату было невозможно: нет бумаги — нет прописки, а за неофициальный приют подозрительных личностей хозяева могли поплатиться жизнью.

На другой стороне Оки, вдоль Мызинского шоссе, стояли пустые дачи. Но если там поселиться, то где брать деньги и провизию? Службу не найти: в городе полная безработица, с охотой брали только в Красную армию. При этом тот, кто не служил Советам, был поставлен почти вне закона.

6.

Клим изумлял Нину умением приспосабливаться. Он принес ржавый утюг, сбил с него ручку — получилась маленькая плита, которую можно было топить щепками и старыми афишами.

Он умел веселиться над несчастьями: нет ни ложек, ни вилок? Ну и ладно, настоящие гаучо едят только ножом.

— К вилке нужна тарелка, а к ней стол и стул, — подмигивал он Нине. — Как все это возить по пампасам? Никак. А гаучо должен быть свободен, как ветер.

Из театрального занавеса они сшили неплохую палатку — благо дело, в несессере имелись иглы и ножницы.

Кто-то выкинул комнатную пальму, и Клим принес ее в театр: в отчищенном ведре можно было носить воду, а дерево он оставил для красоты — чтобы было под чем сидеть и рассказывать Нине о дальних странах.

Она любила рассматривать его. У Клима была фигурная кромка волос — с мысиком, выдающимся на лоб, с двумя дорожками волосков на затылке. Небритая щетина тоже фигурная, с красивыми изгибами на щеках, с узким перешейком под нижней губой.

— Поцелуй меня, — просила Нина.

Клим отстранялся в притворном ужасе:

— Мадам, поцелуй — источник заразы! Я этот лозунг сам видел на Бабушкинской больнице.

Но все же целовал, мгновенно пьянел и прижимал Нину к себе.

— Тихо… тихо… Рано еще…

Она нехотя покорялась, страшно довольная, что несмотря на ее худобу, на вылинявшее платье с чужого плеча, Клим все-таки видел в ней женщину.

— Спасибо, — шептала она.

А он смеялся:

— Вместо «спасибо» по новым правилам положено говорить «мерси», потому что «спасибо» — это «спаси Бог». А никакого Бога, судя по всему, нет.

Клим не разрешал Нине выходить из театра: слишком велика была опасность нарваться на патруль — в двух шагах, вдоль берега Оки, то и дело маршировали военные отряды. К тому же в развалинах Ярмарки могли прятаться бандиты и беспризорники. Кто знает, что они выкинут, если встретят одинокую женщину?

— Я сам все устрою, — пообещал Клим Нине. — Твое дело — поправляться.

Но как трудно было день за днем проводить в одиночестве! Клим прятал лицо под повязкой и уходил на добычу еды, а Нина бродила по театру или разыгрывала по памяти пьесы на сцене — и сама выступала за несчастных девушек, их кавалеров и угнетателей. Иногда она представляла, что танцует с Климом танго — как тогда, в прихожей дома на Гребешке. Иногда горько плакала по родным.

Сказал бы ей кто-нибудь год назад, что она превратится в бездомную нищенку, живущую в развалинах! Сколько это будет продолжаться? На что надеяться? Чего ждать?

Однажды Клим сказал, что вернется не раньше утра:

— Так надо, родная. Не спрашивай меня ни о чем, ладно?

Нина перепугалась, вспылила, накричала на него:

— Ты с ума сошел, бросать меня одну?! А что, если…

Он кривился от ее слов, как от боли:

— Мне нужно идти. Береги себя.

Это была страшная ночь. Нина рыдала — воображала, что Клим не вернется, что она останется совсем одна… Вспоминала, что наговорила ему в пылу гнева: «Он возненавидит меня за это». Позабыв об осторожности, она завизжала на весь театр, как вопят с отчаяния дети. И тут же примолкла, вслушиваясь в тишину.

Клим вернулся утром — усталый, пропахший чужим табаком. Забрался в палатку, лег рядом с Ниной. Солнце просвечивало сквозь старый театральный занавес, и всё внутри было залито красноватым светом.

Нина гладила Клима по волосам:

— Где ты ходишь? Почему ничего не хочешь рассказывать? Ты ввязался во что-то дурное?

— Я принес хлеба, — сказал он, не открывая глаз.

— Не будешь ничего говорить? — упавшим голосом произнесла Нина.

Клим передохнул:

— Я играю в карты на деньги. Давай будем считать, что у меня такая работа. Извини, но по-другому не получается…

7.

Нина боялась карт, как хвори, которую один раз подцепишь и потом уже не излечишься. Ее отец был картежник и за вечер мог спустить весь заработок, а потом маме приходилось брать в долг, чтобы накормить детей.

Нина сказала Климу: «Я знаю, что ты будешь осторожен», — но как ей было страшно, что он проиграет деньги, вырученные от продажи серебра!

Днем, пока он отсыпался, Нина брала бинокль и поднималась на верхний этаж — оттуда хорошо было видно всю Ярмарку. Вот Бразильский и Бубновский пассажи, где торговали пряниками, пирожными и конфетами. Вот обгоревшие Китайские ряды: когда-то там продавали шелка, веера и экзотическую дребедень. Вот тут крутились карусели.

Вдалеке по Александро-Невской улице громыхали грузовики, разукрашенные знаменами: «Да здравствует мобилизация матрасов!», «Портные! Все на пошивку обмундирования для Красной армии». Однажды Нина увидела транспарант: «Граждане, сдавайте бинокли!»

Yarmarka_sovetskoe_vremya

Развалины Нижегородской ярмарки

Не дождетесь. Через бинокль она могла рассматривать свой дом на Гребешке. Клим попытался разузнать, что стало с Софьей Карловной, но так ничего и не добился. Выяснил только, что в бывшем графском особняке расположилась телефонно-телеграфная станция. Деревья перед окнами вырубили, навтыкали вокруг уродливых радиомачт… Все пропало: книги, картины — сама память о прежней красоте…

Серебряный сатир лишился половины черепной коробки. Нина и Клим понимали, что зиму им не пережить, хотя никогда не говорили об этом вслух. Ночи становились все холоднее, печки не было, костер в палатке не разведешь, без инструментов, с одной ножовкой, ничего не построишь.

Нина ходила тихо-тихо, как индеец, говорила шепотом, вздрагивала от каждого звука. Одиночный выстрел — кто стрелял? Грабители? Милиционеры? Со стороны реки подряд несколько винтовочных залпов — опять кого-то казнили?

Нине приснился сон, что выпал снег и чекисты отыскали их убежище по следам. Она пробудилась в ледяном поту: так нельзя жить, надо что-то предпринимать, как-то исправлять свое настоящее и будущее. Но теперь она сжималась при одной мысли о сопротивлении. Слишком свежа была память об ударе в живот, слишком глубока рана, нанесенная расстрелом родных. Срабатывал внутренний инстинкт: не смей, не лезь, сделай вид, что тебя нет на свете.

«А меня на самом деле нет, — думала Нина. — Ни для кого, кроме Клима — даже для самой себя».


* Испанский грипп, «испанка» — самая страшная пандемия за историю человечества. В 1918—1919 годах от нее умерло более 50 миллионов человек.

 

назад   Читать далее

Содержание

Глава 1. Блудный сын
Глава 2. Первая любовь
Глава 3. Благодетель
Глава 4. Старая графиня
Глава 5. Деревня
Глава 6. Танго по-русски
Глава 7. Праздник урожая
Глава 8. Девочка-филигрань
Глава 9. Настоящий большевик
Глава 10. Октябрьский переворот
Глава 11. Наши в городе
Глава 12. Всемирный потоп
Глава 13. Регистрация офицеров
Глава 14. Революционный Петроград
Глава 15. Пираты
Глава 16. Заговорщики
Глава 17. Предательница
Глава 18. Великий мешочный путь
Глава 19. Оппозиционная газета
Глава 20. Изъятие излишков
Глава 21. Китайские бойцы
Глава 22. Мобилизация
Глава 23. Волжская военная флотилия
Глава 24. Взятие Казани
Глава 25. Свияжск
Глава 26. Люцифер
Глава 27. Смысл жизни
Глава 28. Пролетарские поэты
Глава 29. Нижегородская ярмарка
Глава 30. Преферанс
Глава 31. Умение жить
Глава 32. Советский журналист
Глава 33. Графские бриллианты
Глава 34. Матросский университет
Глава 35. Подготовка к побегу
Глава 36. Сейф
Глава 37. Красные агитаторы
Глава 38. Корниловцы
Глава 39. Белая армия
Глава 40. Британский лейтенант
Глава 41. Беспризорники
Глава 42. Военный переводчик
Глава 43. Еврейский вопрос
Глава 44. Объявление в газете
Глава 45. На чердаке
Глава 46. Великое отступление
Глава 47. Подставное лицо
Глава 48. Новороссийская катастрофа
Эпилог

Читать

ibooks

 

 

chitat_online

 

 

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Аргентинец” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Слушать

zaprosit_audioЧтобы получить аудиоверсию романа “Аргентинец” в формате mp3, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.