argentino

Аргентинец

ГЛАВА 34

МАТРОССКИЙ УНИВЕРСИТЕТ

 

1.

 

Матросский университет устроили в здании бывшей Мариинской гимназии на Ильинке. Антон Эмильевич тоже напросился в лекторы. Растрепанный, потный от усердия, он читал почесывающимся «братишкам» когда собственные рассказы, когда Устав и Программу партии.

Но это была не та публика, к которой привык Антон Эмильевич: матросы не понимали его иронии и не могли оценить любопытных исторических параллелей. Пропаганда делала свое дело: они прочно усвоили, что являются «красой и гордостью революции» и все, в том числе презренные лекторишки, обязаны им кланяться. Они перебивали, могли посреди лекции встать: «Мне до гальюна надо…» У Антона Эмильевича опускались руки: никакого уважения к образованию, к культуре… Сами спать ложатся в обуви, сморкаются в два пальца, чуть что — сразу крик поднимают: «Почему в суп картохи не докладывают? Скажи на кухне, чтоб не воровали, а то зенки повышибаем в два счета!»

А Антон Эмильевич тут при чем? Что он мог сделать?

— Товарищи, я хочу прочитать вам повесть о благородном рыцаре.

Морды тупые, равнодушные… Кто-то жевал табак, кто-то в носу ковырялся.

Вдруг в классе за стеной раздался взрыв хохота.

— Да что это такое?! Совершенно не дают заниматься! — сердился Антон Эмильевич. Зло брало, когда он видел, что все прислушиваются не к его словам, а к тому, что происходит у соседей — там вел занятия Клим.

На переменах матросы курили и делились впечатлениями. Антон Эмильевич шел в деканат сквозь радостно матерящуюся, ржущую толпу:

— У нас был суд над проституткой Подзаборовой, которая соблазнила солдата Крестьянинова. Боцман был за бабу — в платок нарядился, к Ваське Щербатому приставал: всего его облапал. Мы так и покатывались… А завтра товарищ Рогов обещал похороны суеверий устроить. Ребята уже гроб для них сколотили.

matrosy_volzhskoi_voennoi_flotilii

Матросы Волжской военной флотилии

Клим развел бешеную деятельность по увеселению матросов.

— Неудивительно, что они тебя так любят, — усмехался Антон Эмильевич. — Рыбак рыбака видит издалека…

Но к его негодованию и возмущению, Клима любили не только матросы. Вечерами в актовый зал, где проходили его публичные лекции, набивалось несколько сотен народу, и это уже была совсем иная публика: барышни, студенты…

Антон Эмильевич сходил полюбопытствовать, хотя тема показалась ему самой заурядной: «Коллектив и индивидуум».

В зале яблоку негде было упасть. Слушатели дрожали от холода, переминались с ноги на ногу, туманное марево от дыхания плыло над головами, и сквозь него блекло светили электрические лампы.

Клим не осуждал прямо советскую власть, но вместо того, чтобы воспевать движение народных масс, он говорил о том, что во все времена находились люди, готовые в одиночку отстаивать принципы гуманизма; что истинная храбрость заключается не в том, чтобы подниматься в атаку вместе с тысячами других бойцов против назначенного врага, а в том, чтобы не подчиняться неправедному приказу, не поступать против совести, даже когда тебе грозит наказание… Нужно самому выстраивать вокруг себя мир, который не стыдно будет передать детям и внукам. Это не чужая ноша — государства, партии или коммуны, — это твой крест.

Слушатели не смели переглядываться с соседями, что-то обсуждать, спрашивать. Все глаза были устремлены на лектора.

— У одних людей ценности — свобода и вера в собственные суждения и силы,— говорил Клим. — Их лозунг: «Я сам!» Другим подавай уважаемого царя и дармовщину. Они сомневаются, что что-то значат сами по себе, им важно прибиться к религии, учению, толпе или вождю. Поэтому они всегда стоят не за истину, а за «наших». Первые не могут выжить без свободной информации — иначе как самостоятельно судить об окружающем мире? Вторые не могут без строго дозированных указаний — чтобы ни о чем не думать, не принимать трудных решений, не сомневаться и, главное, ни за что не нести ответственности. Именно поэтому они всячески открещиваются от свободы слова и волеизъявления. Столкновение этих миров и есть квинтэссенция современной политики. Толпа затаптывает человека, она насаждает свои правила, но… что она будет делать без индивидуалистов? Наука и искусство — любой вид деятельности, где важен личный талант, — не создаются толпой. Значит, ей придется либо терпеть индивидуалиста, либо скатываться в полную дикость и обходиться без изобретателей, писателей, композиторов… словом, без цивилизации как таковой.

Каждый из слушателей знал по личному опыту, что большевики, на словах стремящиеся к коллективизму, на самом деле добились лишь чудовищного разобщения: никто никому не доверял, все совместные действия делались из-под палки, под угрозой расстрела, увольнения или доноса.

Клим говорил, что плодотворное сотрудничество возможно только тогда, когда в тебе видят личность, когда ты уверен, что твои интересы будут приниматься во внимание. А если этого нет, то можно создавать любые художественные мифы о «единой воле народа» — на практике каждый человек будет заботиться только о себе и своей семье, потому что на других у него не остается ни сил, ни времени.

Слушатели выходили из зала молчаливые, потрясенные: настолько все это шло вразрез с официальными понятиями добра и зла. Но больше всего удивляли не слова лектора, а то, что он смел их произносить, как будто не сомневался, что слушатели его не выдадут, или как будто он жил в стране, где всякий имеет право высказывать свое мнение.

— Много надо иметь гражданского мужества, чтобы говорить такое в открытую, — сказал Антону Эмильевичу какой-то человек с кардинальской бородкой. — Но это попахивает то ли беспросветным отчаянием, то ли позерством, близким к сумасшествию.

— Да он дурак просто! — в сердцах бросил Антон Эмильевич.

Такой племянник мог подвести под монастырь. Вернувшись домой, Антон Эмильевич вызвал Клима на разговор и в весьма резких выражениях сказал, что если тот намерен подставлять свою шею — это его дело, но тогда он должен немедленно покинуть его дом. Потом Антон Эмильевич побеседовал с Ниной:

— Вы хотите овдоветь второй раз? Вам мало, что вашего брата расстреляли?

Он с удовлетворением послушал, как она распекала Клима. Тот каялся и обещал не искушать судьбу.

Потом ему досталось от Осипа. Антон Эмильевич несколько сгустил краски, когда передал ему то, в чем Клим наставлял публику. Осип орал так, что Мариша со страху разбила супницу. Но и она была согласна с тем, что Клима надо приструнить:

— Ишь, распустился! Думает, раз его на трибуну пускают, так ему сам черт не брат.

Любочка кое-как сумела утихомирить Осипа.

— Ну что там? — спросил Антон Эмильевич, когда она появилась на пороге его комнаты.

— Осип сказал, что если нечто подобное повторится, он сам пристрелит Клима как изменника революции.

Антон Эмильевич хрустнул пальцами. Он страшно жалел, что в порыве человеколюбия его дочь прописала у себя Клима. Теперь его не выгонишь: он наверняка будет судиться за жилплощадь… Припугнуть, что донесешь на него или сдашь в ЧК его Нинку? А вдруг он в ответ наябедничает, что товарищ Шустер ругает советскую власть? Куда ни кинь, всюду Клим…

— Как бы нам спровадить его отсюда? — спросил Антон Эмильевич у Любочки. — Сколько Клим намерен тут жить? Его бы выпустили из города как иностранного подданного, да он из-за Нинки домой не едет. Было бы из-за кого мучиться — как будто в Аргентине судомоек не хватает! Впрочем, там бы ему еще скорее башку проломили.

Любочка нахмурилась:

— Ты о чем?

Антон Эмильевич показал ей выписку из бюллетеня Иностранного отдела Российского телеграфного агентства:

7 января 1919 года в Буэнос-Айресе начались массовые беспорядки, которые вылились в столкновения с полицией. Виновными были объявлены коммунисты, и в течение нескольких дней толпа под крики «Смерть русским!» громила дома и магазины, принадлежащие эмигрантам из России. Погибло более семисот человек, более четырех тысяч ранены.

Любочка забрала у отца листок и направилась к двери:

— Надо Климу показать.

— Не надо! — закричал Антон Эмильевич. — Он же тогда насовсем у нас останется!

Любочка оглянулась:

— Вот и прекрасно!

2.

El cuaderno negro,
черная записная книжка

Когда-то я едва сдерживался, чтобы не упрекнуть Нину: «Почему ты не поехала со мной, когда еще можно было уехать?» Я думал, что тогда бы мы спасли и себя, и Жору. Но, наверное, у Нины лучше моего развит инстинкт самосохранения. Если бы мы оказались в Буэнос-Айресе, нас наверняка бы пристрелили — все знали, что я русский.

Семьсот убитых — невозможно поверить, что добрые портеньос* могли сотворить такое.

У меня опускаются руки. Нина и Софья Карловна думают, что найдут тихую гавань во Франции — черта с два! И там будет все то же самое — мы останемся для всех чужаками, непонятными и потому виноватыми во всех бедах.

Бежать некуда — мир сошел с ума. Разве что уехать на край земли, в Патагонию, чтобы кругом ни одной живой души — только синие горы в снегу, хрустальные озера и трава, идущая волнами под свежим ветром. Построить эстансию** и разводить овец — ей-богу, лучше, кажется, не придумаешь. Только моя жена никогда на это не пойдет: Софья Карловна уже соблазнила ее парижскими планами. Франция не пугает Нину — она когда-то была там, она знает французский, а мне, признаться, уже все равно.

После публичной лекции в Матросском университете домашние напали на меня со всех сторон, обвинили в глупости, в эгоизме, в недальновидности: «Откуда в тебе тяга к самоубийству?»

На самом деле это тяга к нормальной жизни, и ее очень сложно преодолеть. Если мне есть что сказать, если я вижу, что люди хотят это услышать, для меня более чем естественно поговорить с ними, просто поделиться тем, что на душе.

По той же причине я не хочу и не могу преподавать абы как. Нина спрашивает: «Что ты пытаешься доказать этой матросне? Они безнадежные дикари, и ты их не исправишь!»

А я не пытаюсь исправлять. Я показываю, что есть много способов прожить жизнь; бывают люди такие, бывают другие — и каждый имеет право на существование, если не мешает соседям.

Война — это глухота и немота. Помалкивать, не пытаться объяснить себя — это поддерживать состояние войны. Видеть в матросах только буйных дегенератов — это воевать. А ведь с ними можно ладить! Они просто другие, и их надо принять такими, как есть, — тогда все становится на свои места.

Я не говорю о том, что все должны обниматься друг с другом. Делайте что хотите, но я терпеть не могу Любочку и не испытываю симпатии к дяде Антону, единственная радость которого — это умиление перед пайком и возможностью читать новости из-за границы. Я говорю о базовых принципах: не нравится человек — не общайся с ним, но не пытайся уничтожить его или переделать по собственному образу и подобию!

Осип Другов велел мне рассказывать на лекциях о грандиозных планах советского правительства по коллективизации и механизации общества: «У нас все будет действовать по заранее прописанным схемам!»

Вот он, идеал: полностью предсказуемая бесстрастная машина, выдающая продукт — человеческий и производственный — без сучка без задоринки, прекрасный в своей шаблонности. Осип не понимает, что без отклонения от нормы развитие в принципе невозможно. Да дело даже не в этом: если человеку позволять только слушаться и копировать, то он разучится делать что-то иное. У него атрофируется способность к творчеству, а ведь это одно из величайших удовольствий на земле. Отказываться от него — это все равно что лишать себя любви.

Смысл машины — не в том, чтобы создать аэроплан, а в том, чтобы научиться летать. И подражать надо не паровозу с его ненасытной топкой, не конвейеру, а Леонардо да Винчи, Галилею, Дарвину, Эдисону, Льву Толстому — людям думающим, неравнодушным и достаточно смелым, чтобы сойти с наезженной колеи и отправиться на поиски новых путей.

Впрочем, мои возмущенные заметки не имеют смысла. Нина думает, что это очередная глупость — хранить записную книжку, которая может стоить мне жизни. Что ж… поступим по уму. Все равно поздно что-либо оплакивать: мы давно живем в братской могиле.

3.

Нина вошла в комнату, распустила узел на платке:

— Ты жег бумагу?

Клим сидел у печи и мешал кочергой угли. На полу валялся пустой кожаный переплет.

— Что случилось?!

— Ничего. Просто решил избавиться от свидетеля. Побудь со мной.

Нина села рядом, прижала его голову к груди. Он устало закрыл глаза:

— Постучи мне сердцем.

 

 


 

* Porteños (исп.) — люди из портового города. Так с конца XIX века называли себя жители Буэнос-Айреса.

 

** Эстансия — частное поместье в Аргентине, Чили и Уругвае, владелец которого, как правило, занимался разведением скота.

 

назад   Читать далее

Содержание

Глава 1. Блудный сын
Глава 2. Первая любовь
Глава 3. Благодетель
Глава 4. Старая графиня
Глава 5. Деревня
Глава 6. Танго по-русски
Глава 7. Праздник урожая
Глава 8. Девочка-филигрань
Глава 9. Настоящий большевик
Глава 10. Октябрьский переворот
Глава 11. Наши в городе
Глава 12. Всемирный потоп
Глава 13. Регистрация офицеров
Глава 14. Революционный Петроград
Глава 15. Пираты
Глава 16. Заговорщики
Глава 17. Предательница
Глава 18. Великий мешочный путь
Глава 19. Оппозиционная газета
Глава 20. Изъятие излишков
Глава 21. Китайские бойцы
Глава 22. Мобилизация
Глава 23. Волжская военная флотилия
Глава 24. Взятие Казани
Глава 25. Свияжск
Глава 26. Люцифер
Глава 27. Смысл жизни
Глава 28. Пролетарские поэты
Глава 29. Нижегородская ярмарка
Глава 30. Преферанс
Глава 31. Умение жить
Глава 32. Советский журналист
Глава 33. Графские бриллианты
Глава 34. Матросский университет
Глава 35. Подготовка к побегу
Глава 36. Сейф
Глава 37. Красные агитаторы
Глава 38. Корниловцы
Глава 39. Белая армия
Глава 40. Британский лейтенант
Глава 41. Беспризорники
Глава 42. Военный переводчик
Глава 43. Еврейский вопрос
Глава 44. Объявление в газете
Глава 45. На чердаке
Глава 46. Великое отступление
Глава 47. Подставное лицо
Глава 48. Новороссийская катастрофа
Эпилог

Читать

ibooks

 

 

chitat_online

 

 

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Аргентинец” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Слушать

zaprosit_audioЧтобы получить аудиоверсию романа “Аргентинец” в формате mp3, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.