argentino

Аргентинец

ГЛАВА 26

ЛЮЦИФЕР

1.

 

El cuaderno negro,
черная записная книжка

Нина совсем слабенькая, едва голову может поднять. Ее остригли — вышел маленький больной эльф: нездешние глаза, тонкая шея, руки-веточки. Но она уже требует, чтобы я приходил к ней, ждет, обиженно ворчит, если товарищ Скудра слишком долго не выпускает меня из тисков. А я ликую: моя дорогая сердится, стало быть, земные дела все еще имеют значение.

Она очень переживает за своих. Чекисты приходили за Жорой и Еленой: влюбленные дети не ночевали дома, что-то натворили и попались с поличным. Что сталось с графиней и Фурией Скипидаровной, можно только гадать.

Нина решила, что вернется за ними в Нижний, как только поправится. «Ты со мной поедешь?» — спросила так, будто я имею право ей отказать. Но у меня не об этом сейчас болит голова. Вдруг товарищ Троцкий сорвется куда-нибудь со своим агитпоездом и увезет Нину? Вдруг снова прилетят белые на аэропланах? Их разведке наверняка известно, где обитает нарком, и первое, что они постараются разбомбить, — это его резиденцию. Но забрать оттуда Нину нельзя — в госпитальном вагоне лекарства, кормежка и уход, которые и не снились раненым солдатам.

Мы не имеем права на эти милости, случайно нам доставшиеся и не отнятые только потому, что товарищу Троцкому некогда пересматривать принятые в театральном запале решения. А я, продав душу дьяволу, старательно исполняю свою часть договора в надежде, что о нас не вспомнят.

Архангел Гавриил Михайлович сказал, что если не будет вторичной инфекции, если дать Нине отлежаться, то дело пойдет на лад. Саблин потребовал, чтобы ему показали пациентку. Вышел из вагона. «Умираю, — говорит, — от зависти: вот бы мне так швы накладывать!»

Я подтянут, зол и весел. Лишь бы не было наступления! Но у белых, судя по всему, не хватает сил, чтобы идти вверх по Волге. Скудра проболтался, что в Казани много ораторов и очень мало солдат, надежными являются только чехи, но те не хотят воевать за спасение России. Им бы выбраться отсюда, а там хоть трава не расти.

Целыми днями я сижу на станции в комнате телеграфиста, занятой агитбригадой. На полу окурки и стреляные гильзы, на стене надпись: «В борьбе обретешь ты право свое!» Кажется, я — самый старший из всех агитбойцов: нашему начальнику, товарищу Скудре, вчера исполнилось двадцать три года, остальные еще моложе.

Мы рисуем плакаты, верстаем фронтовую газету, делаем стенды и режем на ленты казенную бумагу, которую потом вымениваем на самогон: крестьяне заклеивают ею окна, чтобы не лопались от разрывов. Впрочем, подробности нашей подпольной торговли следует унести если не в могилу, то за границу.

Моя прямая обязанность — составлять листовки под руководством товарища Скудры, бывшего помощника провизора из Риги. Из собрания моих сочинений можно узнать много любопытного: скажем, о том, как появляются священные надписи на стенах храмов. Никаких чудес — сплошная химия: берем размягченный воск, добавляем в него белый фосфор (осторожно, он ядовитый!) и рисуем им таинственные знаки. Ночью они будут светиться, как нью-йоркская реклама.

Если белый фосфор растворить в сероуглероде (тоже ядовитая штука) и смазать им фитили свечей или лампад, то скоро растворитель испарится, а фосфор на открытом воздухе сам собой вспыхнет. Так изготавливается чудо с божественным огнем.

Старинные иконы, написанные с применением сурика и свинцовых белил (ядовиты!), темнеют от времени, но стоит их протереть раствором перекиси водорода, и изображение «воскреснет». А чтобы удалить почерневший слой олифы, достаточно обработать ее уксусной эссенцией. Вот вам и обновление иконы.

Саблин занялся устройством госпиталя в бывших свияжских монастырях: раненых и больных столько, что их размещают даже в соборах. Поначалу, когда я расспрашивал, как поживает моя кузина, он говорил: «Ничего, слава богу». Но однажды все-таки признался: она завела себе нового супруга из числа большевистских бояр. Варфоломей Иванович совершенно измочалил себя мыслями о Любочке, и я, как никто, понимаю его: сам несколько дней назад примерял на себя потерю Нины.

Хочется утешить Саблина, а ничего не сделаешь: когда тебя бросают — это маленькая смерть. Можешь перебирать фотокарточки, носить букеты на могилу, но факт остается фактом: все пропало. Эх, Любочка, Любочка… Слава богу, она оставила мечты о моей скромной персоне.

Свияжский военный лагерь растет не по дням, а по часам: каждый день приходят эшелоны с пополнениями, но дальше артобстрела белых пароходов дело не идет: большая часть новобранцев не умеет обращаться с оружием, и их еще надо всему обучать. Нас самих спасает то, что ниже по течению река делает резкий поворот и там установлена плавучая батарея, которая не дает белым приблизиться на расстояние выстрела.

Товарищ Троцкий — надежа и опора нашей армии. «Наша» в данном случае — правильное слово, хоть я ни в коей мере не поменял взглядов на большевистские эксперименты. Люди, копошащиеся вокруг Свияжска, уподобились стае бродячих муравьев, где выживание каждого зависит от успеха колонии в целом. Отколоться от своих — значит тут же погибнуть: одиночек уничтожают все — и красные, и белые, и «нейтральное крестьянство», которое живет под лозунгом «Чума на вас — на оба ваши дома!»* Вдруг ты шпион? вдруг дезертир? вдруг сам хочешь напасть? Вдоль дорог валяются трупы — кого расстреляли, кого зарезали. Мы с Ниной прибились к Красной армии, она нас защищает, поэтому она «наша».

От твоей собственной воли ничего не зависит: ты можешь надеяться только на коллектив. И это отлично вписывается в теорию Троцкого, который убежден, что каждый человек по отдельности труслив, ленив и в целом недоразвит.

Лев Давидович занимается «спайкой» и «воодушевлением масс», но прекрасно понимает, что заряд бодрости, полученный на митингах, испаряется при первом появлении обычной мозоли на солдатской пятке. Если сапог трет, никакая Казань не интересует. Единственное, что может погнать тебя вперед, — это страх смерти или еще большего увечья. Так как пластырей, носков и хороших сапог в Красной армии не водится, остается одно — постоянно угрожать расстрелом: «Сплотиться, вашу мать! Ни шагу назад, а не то…»

Не только в боевых частях, но даже в нашей агитбригаде установился незыблемый «Символ веры»: делать свою работу хорошо можно только из страха перед наказанием. Теоретически еще есть «борьба за светлое будущее», но на практике это пустой лозунг, ничего не значащий для абсолютного большинства, хотя пропаганда утверждает обратное.

Идейных бойцов мало, и почти все они на комиссарских должностях. Вот эти действительно борются за светлое будущее — за свое собственное, ибо, с одной стороны, это новые посты и блага, а с другой — приятные ощущения миссионера, спасающего из пучины невежества необразованных дикарей — тех самых рабочих и крестьян. Думается, именно комиссары потом будут писать пламенные воспоминания о Гражданской войне и выдавать свои собственные ощущения за массовые.

Упаси господь, признаться в том, что ты ищешь личной выгоды и вообще желаешь быть сытым, довольным и счастливым! Все, что ты делаешь, должно быть трудным: жить надо с усилием, сжав зубы и не рассчитывая на награду (по крайней мере, официально), — только тогда ты признаешься достойным членом пролетарского общества.

В результате у каждого появляется двойное дно. Снаружи ты — преданный муравей, гордый переносчик соломы и дохлых гусениц; у тебя нет собственных нужд, муравейник — это все, матка — свет в окне. А внутри ты все-таки человек, и чем больше в тебе человеческого, тем сложнее доказать, что у тебя нет мыслей и интересов, а вместо сердца в груди — мускулистая трубка.

Это идеальная модель каждодневного несчастья, самого проклятого рабства, которое только можно представить. Тебя держат не цепи, а осознание того, что если ты откажешься быть муравьем, ты лишишься поддержки колонии, а это равносильно смерти. Ты обязан расходовать жизнь так, как это угодно не тебе, а хозяину-коллективу. При этом ты сам являешься его частью, то есть служишь сам себе.

Ирония заключается в том, что революция была призвана порвать связки «ты всегда чей-то раб и господин», но, похоже, это те тросы, которые держат российское шапито в стоячем положении.

Что нам делать, мой друг? Наращивать хитиновый покров, затачивать челюсти-мандибулы, запасаться ядом — он наверняка нам пригодится. Мы в совершенстве освоим искусство мимикрии муравьев. Как утверждают зоологи, этот способ самозащиты отлично зарекомендовал себя: им вовсю пользуются мелкие пауки и кузнечики.

 

grazhdanskaya_voina_v_rossii_kazan

2.

Отряды Красной армии выстроились на Соборной площади. Климу, как иностранному корреспонденту, выделили почетное место — на крыше автомобиля.

Фантастическое зрелище — парад безбожников на фоне древних церквей. В небе облака, купола, посреди площади — трибуна, на трибуне — нарком; по земле ветер гонял перья убитого голубя. Чуть поодаль, у обрыва, — «сюрприз»: накрытый красной тканью очередной памятник герою революции. Блистали трубы оркестра, белая пыль оседала на лицах, скрипела на зубах.

— Волга должна быть и будет советской! — Пенсне на лице Троцкого вспыхивало слепыми пятнами. — Нас намного больше, чем белогвардейцев: свияжская группа войск насчитывает до пятнадцати тысяч бойцов…

Этого, положим, никто не знает. Красная армия — штука условная при массовом дезертирстве, отсутствии формы и документов. В некоторых полках не больше двух-трех десятков человек, да и те слушают командиров вполуха.

— Рабочий и крестьянин России! Настал твой час! Иди вперед к победе! С нами братья латыши, братья венгры и другие народы. Они уже доказали в боях свои отменные боевые качества…

Самые надежные отряды у красных — это Земгальский латышский полк, Мусульманский коммунистический отряд (во как!), Интернациональный батальон имени Карла Маркса, Татаро-башкирский батальон и прочая, прочая. У белых та же история с чехами, словаками и сербами. Титульная нация у белых представлена жидкими офицерскими полками и насильно мобилизованными по окрестным деревням крестьянами. У красных — рабочими из Москвы, Петрограда и других промышленных центров.

Клим разговаривал с мобилизованными и пленными: сражаться никто не хотел. Многие прошли через Великую войну: «Это что ж делается?.. Ведь обещали мир!» Воодушевлялись на бой не столько из-за политических планов друг друга, сколько по злобе: пришли какие-то, теперь опять надо на фронт ехать. При первой возможности и те, и другие сдавались в плен, чтобы только не участвовать в сражениях.

— Здорóво! — окликнул кто-то Клима. На подножке автомобиля стоял Леша Пухов. — Я тебя издалека приметил: сидишь тут как звонарь на колокольне — выше всех. Ты где пропадал?

Он подтянулся на руках и тоже забрался на крышу.

Клим лихорадочно придумывал, что соврать. Черт, ведь Пухов знает, что он не представляет аргентинскую газету! А уж если Леша выяснит, что графиня Одинцова лечится в поезде Троцкого, его удар хватит. Такое счастье классовому врагу, когда свои красноармейцы заживо гниют по переполненным госпиталям?!

Клим рассказал, как вагоновожатый увез его от банка на трамвае:

— Вагон сошел с рельс, меня контузило…

Леша подозрительно посмотрел на Клима:

— Не врешь? Ты чем сейчас занимаешься?

— Служу в агитбригаде.

— Мы тебя оттуда заберем: нам без переводчика хоть топись. Уж не знаю, как я вывел моих китайцев из-под Казани: из банка почти ничего не удалось вывезти — все досталось белякам. Сюда явились: на двести человек — тридцать котелков и двенадцать ложек, да и то начхоз орет, что это их добро и к нам попало по ошибке. После митинга пойдем со мной: китайцев надо в баню отправить, а то вшей разведут — еще сыпняк начнется.

— Кто желает, чтобы земля вновь перешла помещикам, поднимите руки! — крикнул Троцкий.

Толпа на площади молчала, только приблудная коза чесала о трибуну облепленный репьями бок.

— Кто готов горбатиться на фабрикантов от зари до зари? Кто желает, чтобы одни жили в особняках, а другие ютились по десять человек в комнате?

Лица суровые, челюсти сжаты. Дурачок Максимка, пастушонок, попытался пробиться к трибуне:

— Коза там моя… Отдайте Христа ради!

Суровые латыши схватили его под руки, козу за рога — поволокли.

Троцкий снял фуражку, отер вспревший лоб:

— Вопросы есть?

— Когда Бога разрешат? — раздался над площадью голос Максимки.

Нарком усмехнулся и, сойдя с трибуны, направился к «сюрпризу». Рывком сорвал со статуи покрывало:

— Вот вам бог!

Толпа вздрогнула. На вкопанной в землю мраморной колонне стоял бюст сатира.

— В течение многих веков служители культа рассказывали народу о Люцифере, — выкрикнул нарком, показывая на подарок французских промышленников. — Так кого мракобесы называли нечистым? Кого смертельно боялись? Первого революционера! Люцифер отказался подчиняться дряхлому Богу и восстал против его деспотии. Так пусть на земле, по которой попы и обманутые ими дураки веками ползали на коленях, будет стоять памятник гордому духу, который не склонился, несмотря на изгнание из рая и проклятия во веки веков!

Оркестр грянул «Интернационал».

Клим искоса взглянул на Пухова — тот, выпучив глаза, смотрел на сатира:

— Как он сюда попал?! Ведь это же скульптура из банка! Помнишь, она выпала из ящика и Тарасов передал ее тебе?

Послышался гул моторов, и из облаков вынырнули два аэроплана.

— Белые!

Ряды смешались, солдаты бросились врассыпную. Спрыгнув на землю, Клим и Пухов закатились под автомобиль.

— Сейчас бомбу кинут!.. Сейчас кинут! — голосил Леша, закрывая голову руками.

Но вместо бомб с неба просыпался дождь из листовок. Вслед удаляющимся аэропланам загремели выстрелы.

Клим потянулся, чтобы взять листовку, но Пухов тут же вырвал ее:

— Не трогай!

Он принялся торопливо собирать бумажки: мял их, запихивал себе за пазуху.

— Отставить панику! Встать в строй! — орали комиссары, сами перепуганные до полусмерти.

Клим выбрался из-под автомобиля и, прячась за спинами, отступил к церковной ограде. Свернул на Успенскую улицу, побежал. Вниз по откосу, по дороге, ведущей на станцию…

Пухов наверняка спросит у Троцкого, откуда взялся серебряный сатир, и наверняка расскажет наркому о том, кто таков Клим Рогов — дезертир, мародер и проходимец. Следствием станут две пули — Климу и Нине.

3.

Окна госпитального вагона были открыты. Дни напролет Нина смотрела сквозь просвет между белыми занавесками на крапиву у забора, на проходившего мимо часового, на бродячего лишайного пса.

— Прогоните его! — кричала сестра милосердия. — Нечего собакам тут шляться!

Она не знала, что Нина тайком отщипывает кусочки хлеба и бросает их за окно.

Когда не можешь встать, когда дико скучно, можно получать удовольствие от непослушания. Или от прикосновений. Кто бы мог подумать, что вокруг столько приятных на ощупь предметов!

Например, отполированный сучок на стенной панели — гладкий, чуть выпуклый.

Атласное нутро лесного ореха — если разломить ядрышко по естественном стыку.

Питьевая сода — попросишь сестру принести тебе чайную ложечку: слегка коснешься нежного порошка, помнешь его в пальцах…

За ширмой два матроса со сломанными ногами бесконечно травили анекдоты или рассказывали о своих девках — с матерком, анатомическими подробностями, но очень смешно.

Возможно, это было нервное: когда доктор запрещает смеяться (чтобы швы не разошлись), любая ерунда доводит до изнуряющего хохота. Нина просила матросов замолчать — они еще пуще веселились. Она накидывала на голову одеяло, но укрыться от скабрезных баек не было никакой возможности.

Утром к Нине приходил суровый Гавриил Михайлович со свитой. В его присутствии все замирали, даже из-за ширмы доносилось только «Так точно, доктор» и «Никак нет».

Гавриил Михайлович осматривал Нину, качал лысой, в пигментных пятнах головой и всегда говорил одно и то же:

— Вы, голубушка, совсем запустили себя.

Непонятно, что это означало: то ли все плохо сейчас, то ли все было плохо раньше.

Доктор разворачивался, сестра предупредительно распахивала перед ним дверь, и медики удалялись.

После обеда приходил Клим. Все думали, что он муж Нины. Сестры милосердия улыбались, когда он поднимался в госпитальный вагон: Клим все время чем-то одаривал их — приносил то букет надерганных вдоль забора ромашек, то несколько папирос, то еще какую-нибудь мелочь. Нине было приятно, что девицы суетятся вокруг него, и в то же время они отнимали драгоценное время — Скудра отпускал Клима буквально на полчаса.

На станции происходило что-то небывалое: переселение народов, нашествие, все десять казней египетских. Но поток людей и событий обходил госпитальный вагон стороной. Дни Нины были заполнены ожиданием и страхами.

— Я все устрою, ни о чем не беспокойся, — говорил Клим.

Но как не беспокоиться, если неизвестно, что случилось с Жорой и Еленой? Если к Нине несколько раз заглядывал аккуратный латыш в кожанке и на хорошем русском языке справлялся о ней самой и о Климе: кто они и откуда? Она притворялась, что ей плохо, и он уходил, но осадок — неотмывающийся, как жирная копоть, — оставался.

Нина была привязана к госпитальному вагону: куда она сбежит от куриного бульона, чистых бинтов и морфия? Именно ради этого Клим продавал себя Скудре, выматывался, не спал ночами, жил бог весть где…

Во время свиданий он садился рядом с Ниной, и они шепотом рассказывали друг другу, как перетерпели эти окаянные шесть месяцев, как было страшно потеряться навсегда и какое это счастье — узнать, что тебя ждали и всегда будут ждать.

— Я нашел для нас пафосную аллегорию, — сказал Клим, показывая Нине сдвоенное проволочное кольцо. — По отдельности мы с тобой нули, но вместе из нас получается символ бесконечности и совершенства. — Он разогнул колечко и сделал из него восьмерку ∞. — Кстати, знаешь, что это за штука? Это кольцо от чеки гранаты.

Клим целовал Нину на прощание, ерошил ей остриженные кудри — его смешила ее детская прическа.

— До завтра…

Стоял у ширмы, делая вид, что ему что-то надо сказать, но он забыл что, — на самом деле просто растягивал время.

— Ну ладно, счастливо.

Удаляющиеся шаги, скрип прикрываемой двери, потом стук в окно и снова ритуал прощания — с улыбками и нарисованными рожицами на пыльном стекле.

Он уходил, и Нина долго смотрела на опустевшую платформу. Внутри плескалось солнечное тепло… Очень хотелось замуж за Клима и очень хотелось иметь от него детей.

4.

Вечерело. Где-то хором пели красноармейцы, на соседних путях маневрировал маленький паровоз.

— Нельзя! Нельзя сюда! — послышался голос сестры. — Да что вы — в кабак явились?

Топот, грохот сбитого столика на колесах… Ширма отлетела в сторону. Клим подошел к Нине, наклонился к ней:

— Я должен забрать тебя. Обними меня за шею.

Она испугалась, заметила краем глаза, как на них в изумлении смотрят соседи-матросы.

Клим поднял Нину вместе с одеялом. Шов внизу живота отозвался резкой болью.

— Потерпи, родная…

Клим вынес ее на платформу.

— Вы с ума сошли! — кричала вслед сестра. — Я все доктору скажу!

Вдруг ахнул близкий пушечный разрыв, зазвенели стекла. Нина прижалась к груди Клима:

— Что это? Откуда стреляют?

Он не отвечал. Шел быстро — мимо станционного здания, мимо высыпавших на платформу людей, с тревогой смотревших в густо-синие сумеречные небеса.

У дороги их поджидала телега. Мальчик-возница встрепенулся:

— Если опять из пушек будут лупить, я никуда не поеду.

Клим уложил Нину в сено, прикрыл ее одеялом.

— Сейчас отправимся к Саблину, — проговорил он ей на ухо. — Здесь нельзя оставаться… Если что, ты меня не знаешь, ты — беженка из Казани. Поняла?

Нина вцепилась в его руку:

— Что случилось?!

— Все после расскажу. Ох, боюсь, растрясет тебя по дороге…

Клим поцеловал ее в лоб и сел на козлы.

— На, держи, — сказал он, сунув мальчику пригоршню патронов. — Если проболтаешься о том, кого и куда ты вез, я тебе шею сверну. — В голосе Клима звучала угроза — такого Нина еще не слыхала.


* Цитата из “Ромео и Джульетты” В. Шекспира (пер. Д.Л. Михаловского, 1888 г.)

назад   Читать далее

Содержание

Глава 1. Блудный сын
Глава 2. Первая любовь
Глава 3. Благодетель
Глава 4. Старая графиня
Глава 5. Деревня
Глава 6. Танго по-русски
Глава 7. Праздник урожая
Глава 8. Девочка-филигрань
Глава 9. Настоящий большевик
Глава 10. Октябрьский переворот
Глава 11. Наши в городе
Глава 12. Всемирный потоп
Глава 13. Регистрация офицеров
Глава 14. Революционный Петроград
Глава 15. Пираты
Глава 16. Заговорщики
Глава 17. Предательница
Глава 18. Великий мешочный путь
Глава 19. Оппозиционная газета
Глава 20. Изъятие излишков
Глава 21. Китайские бойцы
Глава 22. Мобилизация
Глава 23. Волжская военная флотилия
Глава 24. Взятие Казани
Глава 25. Свияжск
Глава 26. Люцифер
Глава 27. Смысл жизни
Глава 28. Пролетарские поэты
Глава 29. Нижегородская ярмарка
Глава 30. Преферанс
Глава 31. Умение жить
Глава 32. Советский журналист
Глава 33. Графские бриллианты
Глава 34. Матросский университет
Глава 35. Подготовка к побегу
Глава 36. Сейф
Глава 37. Красные агитаторы
Глава 38. Корниловцы
Глава 39. Белая армия
Глава 40. Британский лейтенант
Глава 41. Беспризорники
Глава 42. Военный переводчик
Глава 43. Еврейский вопрос
Глава 44. Объявление в газете
Глава 45. На чердаке
Глава 46. Великое отступление
Глава 47. Подставное лицо
Глава 48. Новороссийская катастрофа
Эпилог

Читать

ibooks

 

 

chitat_online

 

 

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Аргентинец” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Слушать

zaprosit_audioЧтобы получить аудиоверсию романа “Аргентинец” в формате mp3, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.