belyi_shanghai_skachat

Белый Шанхай

Исторические романы > Белый Шанхай

Глава 16

Китайская актриса

1.

Когда Клим сказал Нине, что готов переехать к ней, она вернулась домой сама не своя от радости. Все будет хорошо: издательство календарей принесет им много денег, и их хватит не только на хорошее образование для Китти, но и на собственный дом и путешествия по миру.

Привезли коробки от Гу Яминя, и Нина велела перетащить их в кладовку на втором этаже. Их надо было разобрать, но мечты о будущем настолько поглотили Нину, что она не могла думать о делах.

Бог с ними, с деньгами! Все, что ей требовалось, — это чтобы они с Климом вновь могли откровенничать друг с другом. Помогать, смешить, удивлять, бережно ухаживать — вот что самое главное! Запираться в спальне и, подрагивая от нетерпения, целоваться. Еще надо родить ребенка, а лучше двух — чтобы семья была большая и крепкая…

В девять вечера затрещал дверной звонок, и в кабинет влетела перепуганная ама:

— К нам пришли из полиции!

Нина бегом спустилась в прихожую, где ее поджидал хмурый офицер и трое сикхов:

— Мы ищем Клима Рогова.

У Нины кровь отлила от сердца.

— Его здесь нет. А что случилось?

— Поговорить надо, — отозвался полицейский и потребовал, чтобы ему показали дом.

Он не предъявил ордера, а когда Нина начала протестовать, то попросту оттолкнул ее:

— Не путайтесь под ногами, дамочка, а то мы и вас в участок заберем.

Что с Климом? За что его хотели арестовать? Спрашивать было бесполезно — полицейские не отвечали на вопросы.

Наглый произвол выбивал почву из-под ног, и Нина со стыдом и ужасом поняла, что не может взять себя в руки. Голова ее плыла, а мышцы скрутило так, что каждое движение давалось с усилием.

Один из сикхов принялся допрашивать аму, но та притворилась, что не понимает, о чем идет речь:

— Так вы нашего сапожника ищите? Его зовут не Рогов, а Исиро, он японец. Зря вы к нему придираетесь: у него хоть и вся рожа в шрамах, но он добрый человек!

Осмотрев первый этаж, полицейские вломились в детскую. Китти заплакала, и Нина поспешно взяла ее из кроватки:

— Тихо… тихо, маленькая…

Когда офицер открыл дверь в кладовку, где стояли коробки Гу Яминя, Нина чуть не потеряла сознание. Не дай бог, полицейские узнают, что там лежит! Но они не стали заглядывать внутрь: им нужен был только Клим.

— Если Рогов объявится, дайте нам знать, — велел на прощание офицер.

Они уехали, а Нина еще долго стояла на крыльце, онемевшая и обессиленная. Из-за черных деревьев доносилось заунывное пение и тихий звон ритуальных колокольчиков — китайцы отмечали один из своих бесчисленных праздников.

— Пойдемте в дом, мисси, — робко позвала ама. — Сегодня на волю вышло много голодных духов… Слышите голоса? Это люди стараются их умилостивить: поют им, жгут благовония и разбрасывают по улицам рис. Может, к нам заходили вовсе не полицейские, а духи? Говорят, они на всякое способны.

— Помолчи, пожалуйста! — взмолилась Нина.

Через десять минут раздался телефонный звонок. Нина схватила трубку и сдавленно ахнула, узнав голос капитана Уайера:

— Если я узнаю, что Рогов приходил к вам, а вы мне не позвонили, я засажу вас в китайскую тюрьму, из которой вы выйдете без зубов и с запущенным сифилисом. Я понятно изъясняюсь?

Нина молчала в оцепенении.

— Мои ребята будут приглядывать за вами, — продолжил Уайер, — так что будьте умницей.

Нина всю ночь просидела у Китти, не смея оставить ее одну. Она то принималась молиться, то сдавленно рыдала в кулак. Клим наверняка выведал что-то о комиссаре полиции, и тот решил расправиться с ним.

На рассвете в туманном полусне Нине начало казаться, что за окном висит полупрозрачное нечто и терпеливо ждет случая, чтобы влететь в дом. Чуть живая от страха, она подошла к окну и раздернула занавески, но оказалось, что это у соседей что-то сгорело и столб черного дыма поднялся до самой крыши.

Краем глаза Нина увидела свое отражение в зеркале: в лице у нее не было ни кровинки. Она будто очнулась. Ладно, не так страшен черт, как его малюют… Надо успокоиться и хотя бы попытаться выяснить, что произошло.

Через полчаса Нина сидела на кухне в Доме Надежды.

— Клима вызвали в редакцию, и после этого он не возвращался, — сказала ей зареванная Ада. — А потом к нам пришли с обыском.

— Ты не говорила полицейским о нас с Китти? — спросила Нина.

Ада с возмущением посмотрела на нее:

— Нет, конечно! Я сказала, что понятия не имею, с кем Клим дружит и куда ходит после работы. Они стали наседать, а я пригрозила, что нажалуюсь на них миссис Бернар.

Нина сжала Адину руку:

— Спасибо! Если что-нибудь узнаешь о Климе, сразу сообщи мне.

В “Ежедневных новостях” ей сказали, что никакого совещания вчера не было. Старик-привратник, дежуривший прошлой ночью, тоже поклялся, что Клим не приходил в редакцию.

С тяжелым сердцем Нина вернулась домой.

— Мисси, у нас уголь кончился, — сказала вышедшая ей навстречу ама. — И люди, которые стригут газон, спрашивают, когда вы с ними рассчитаетесь.

— Позже, — бесцветно отозвалась Нина.

Она, поднялась наверх и вошла в кладовку, где лежали коробки Гу Яминя. Как теперь от них избавляться? Предложить в первый попавшийся бордель? Но ведь ее наверняка обманут или, того хуже, сдадут в полицию как торговку порнографией.
Вот и все… вот и доигрались: даже если Климу удастся спастись от Уайера, он не сможет вернуться к ней.

2.

Каждый день Нина с трепетом разбирала почту в надежде получить весточку от Клима. И в то же время боялась: вдруг полицейские пришлют ей поддельное письмо, чтобы посмотреть, донесет она о нем или нет?

Беспокойство и неопределенность вконец измучили ее. Она постоянно вела воображаемые разговоры с Климом, споры с Уайером и выступления в суде, к которому ее привлекут если не за порнографию, то за что-нибудь другое. При этом во внешнем мире ничего не менялось — только сборщики платежей все чаще появлялись на крыльце ее дома.

Ама решила поговорить с Ниной:

— Когда умер мой муж, я пошла к монахам и сказала, что очень скучаю по нему. Они мне ответили, что я глупая женщина и пытаюсь изменить то, что изменить нельзя. Если муха хочет полакомиться сахаром, а окно в кухню закрыто, ей не стоит биться о стекло. Надо искать другую еду — пусть не такую сладкую, но сытную.

Нина аж вздрогнула, услышав слова “когда умер мой муж” — она и сама не раз спрашивала себя: а вдруг Клима убили? Но все-таки ама заставила ее призадуматься: с одиночеством и беспокойством за Клима действительно ничего нельзя было сделать, но Нина все-таки могла заработать денег и избавиться хотя бы от страха перед нищетой.

Просматривая газету, она увидела статью об иезуитах, которые собирали пожертвования на художественную школу для сирот. По их словам в стенах монастырского приюта выросло немало блестящих художников, чьи работы находили спрос не только в Китае, но и в Европе.

missiya_iezuitov_v-Kitae

Художественная мастерская иезуитов

Нине пришла в голову безумная мысль: а что если предложить иезуитам коллекцию Гу Яминя? Раз они занимаются искусством, значит, у них есть связи с коллекционерами. Разумеется, монахи могли сдать Нину полицейским, но она знала, что святые отцы не особо щепетильны, когда дело касается извлечения прибыли. Они занимались всем на свете — от театральной рекламы до колбасных кишок: игровые автоматы в шанхайских барах принадлежали миссии Общества Святого Франциска Сальского; под покровительством августинцев делались фальшивые духи, а в других миссиях “перерабатывали” суммы, присланные Муссолини на пропаганду итальянского языка и католицизма — их вкладывали в недвижимость.

Нина прочитала все, что смогла достать о монастыре иезуитов, расположенном в районе Сиккавэй на границе Французской концессии. Он был основан около шестидесяти лет назад и за это время превратился в город в городе. Здесь были построены колледжи, обсерватория, музей, библиотека, общежития, больницы и несколько храмов. Особой гордостью иезуитов стали знаменитые детские приюты, куда ежемесячно приносили до четырехсот подкидышей. Смертность среди них была чудовищной, но те, кто выживал, получали образование и специальность. Мальчики плотничали и работали в подсобном хозяйстве, а девочки шили, вышивали или обучались завезенному из Европы искусству кружевниц. Жизнь там была суровой, сиротской, но это все-таки была жизнь, а не смерть. А особо одаренные дети учились в художественных мастерских — лучших во всем Китае.

Нина отправилась в Сиккавэй, как нахальная русалочка в гости к морской ведьме: “Пусть меня лишат голоса, пусть моя затея изначально глупая, но мне надо наконец встать на ноги!”

native_city_shanghai

Дорога к миссии иезуитов в Сиккавэе

Оставив машину в тени платанов, Нина поднялась по раскаленным ступеням крыльца и постучала в двери главного монастырского корпуса. Мальчик-послушник отвел ее в кабинет отца Николя, стройного седовласого монаха в темной рясе.

— Чувствуйте себя как дома! — сказал он по-французски.

Нина скорее ощущала себя в кабинете директора гимназии: вокруг стояли шкафы с книгами и пыльными чучелами, а по углам громоздились свернутые в трубки географические карты.

Нина еще дома решила, что будет вести себя подобно бесстрастному искусствоведу, но, рассказывая отцу Николя о своем предложении, она так смутилась, что ни разу не взглянула ему в глаза.

— Мне надо посмотреть на ваши предметы, — проговорил иезуит, и Нина поспешно выложила на стол зуб мамонта с тонкой резьбой.

Отец Николя долго изучал его через лупу.

— У вас есть полная опись коллекции?

— Вот, пожалуйста!

Он не торопясь читал, и Нина с тоской ждала, когда иезуит доберется до слов “Мужской половой орган, аметист, цвет сиреневый”. О, господи, сейчас будет скандал, на крики примчится вся братия, и Нину отведут в тюрьму…

Вскоре она уже готова была все бросить и бежать на край света.

— Я должен посоветоваться с братьями, — сказал отец Николя, оторвавшись от бумаг. — Это непростое дело, но если остальные предметы под стать этому, возможно, мы договоримся.

Нина сама не помнила, как вышла на улицу и села в автомобиль. Неужели все обошлось? Ей одновременно хотелось и хохотать и плакать от чувства невероятного облегчения. Кто сказал, что у нее ничего не получится? Главное — осмелиться и сделать первый шаг, а там видно будет.

3.

observatoria_shanghai

Обсерватория иезуитов

В течение двух недель Нина жила как в угаре: что решат иезуиты?

“Даже если они согласятся дать тебе денег, ты их просто проешь, — шептал ей внутренний голос. — Ты знаешь, что тебе не преуспеть. Покупай швейную машинку и строчи простыни — именно это тебе на роду написано, как родителям”.

Наконец ей позвонили из Сиккавэя:

— Мы согласны принять вашу коллекцию, — сказал отец Николя. — К сожалению, у нас нет наличных денег, чтобы расплатиться с вами, но вы можете забрать какой-нибудь товар с монастырских складов. Например, кружевные зонтики или воротнички. Вы деловая женщина, так что без труда сможете продать их.

Иезуиты догадались, что Нина находится в отчаянной ситуации и решили сбыть ей лежалую рухлядь. Но она готова была взять любой товар — лишь бы им можно было торговать на законных основаниях.

Нина приехала в Сиккавэй, и отец Николя повел ее по складам:

— Возьмите изображения Иисуса и Святой Девы, — предлагал он, показывая на стопки плакатов, пахнущие свежей типографской краской. — Сейчас все молят Господа о мире, так что ваш товар не залежится.

Нину поразило качество плакатов — они были великолепно нарисованы и отпечатаны на прекрасной бумаге.

— Это работы наших учеников, — объяснил отец Николя. — А печатается все тут, в Сиккавэе. Мы недавно закупили самое современное типографское оборудование.

Нина попросила отвести ее в художественные мастерские. Там, в небольших светлых комнатах трудились десятки молодых художников-китайцев. Только часть из них занималась изображением святых, а остальные рисовали вывески, открытки и киноафиши.

В мастерскую вошел невысокий кривоногий китаец и встал к мольберту. Нина посмотрела на его работу: на холсте, как живой, был нарисован усатый генерал.

— Как зовут этого художника? — спросила она у отца Николя.

— Это Шао. Он занял у нас крупную сумму и не смог расплатиться, так что мы подыскиваем ему заказы, чтобы он мог отработать долг.
Вернувшись в кабинет, Нина сказала отцу Николя, что согласна “пожертвовать” монастырю свою коллекцию, если ей дадут пятьсот долларов деньгами, позволят забрать Шао и еще четверых художников, а также выпишут кредит на печать в типографии. Она все-таки решила открыть издательство календарей.

Бумаги были подписаны, и мальчики-сироты, присланные отцом Николя, вынесли из Нининого дома коробки Гу Яминя.

4.

Нина позвонила Олману и спросила, не знает ли он китайских актрис, которые согласятся позировать для ее календарей.

— Обратитесь к Хуа Бинбин, — посоветовал ей Тони. — Это моя давняя клиентка — очень хорошая и умная девушка из приличной семьи.
По его словам отец Бинбин был прогрессивным человеком и запретил бинтовать ей ноги, а когда девочка подросла, ее отправили в католическую школу — изучать иностранные языки и математику. Однако после смерти отца брат забрал Бинбин из школы и выдал замуж за управляющего шахтами далеко на севере. Он считал, что образование женщинам ни к чему.

Супруг был старше Бинбин на тридцать лет, и у него было еще две жены, которые возненавидели ее за “огромные лапы” и за отчаянную тоску по школе и друзьям. Она не ценила то, что было смыслом их существования, — милость господина, и каждый раз плакала, когда он даровал ей счастье, оставаясь в ее покоях.

Через месяц Бинбин сбежала назад в Шанхай. Брат отказался  ее принять, мать кричала, что она навеки опозорила семью, а от мужа приходили грозные телеграммы: “Если ты не вернешься, ты пожалеешь, что родилась на свет”.

Директор киностудии “Белая звезда” увидел Бинбин на улице и предложил ей роль в новом фильме. Она долго сомневалась: играть на потеху публике — ниже пасть некуда, но ей так отчаянно  нужны были деньги, что она согласилась.

Успех фильма обернулся для Бинбин бедой. Брат подал на нее в суд: своим фиглярством она опорочила честь семьи и оскорбила память предков. Если бы Олман не отстоял ее, Бинбин передали бы родственникам для расправы.

— Статус женщины в Китае настолько низкий, что родня может убить ее за нарушение традиций, — объяснил Тони Нине. — Мы пришли к соглашению: Бинбин сменила настоящую фамилию на Хуа и поклялась, что никогда не будет упоминать о своих родственных связях.

5.

Нина договорилась встретиться с Бинбин на Банде и пришла немного раньше. Волнуясь, она ходила взад-вперед мимо бронзовых львов у входа в “Банкирскую корпорацию Гонконга и Шанхая”. Львиные лапы были отполированы бесчисленными туристами, которые прикасались к ним на удачу. Нина не утерпела и тоже погладила нагревшие на солнце когти: “Только бы все получилось с Бинбин!”

bund_tramvai_i_parohody_shanghai

Трамвай на Банде

Как вести себя с ней? Как с ровней? Или не терять достоинства белой леди? Уму непостижимо: Нина полтора года жила в Шанхае и, если не считать Китти, слуг и продавщиц, еще ни разу не разговаривала с китаянкой.

Мимо с грохотом носились автомобили, на пристани кули выгружали бочки, на стройке нового здания таможни забивали сваи. Нина в нетерпении крутила на плече зонт от солнца и вглядывалась в лица прохожих. Ей уже не верилось, что из ее затеи выйдет что-то хорошее: Бинбин либо откажется позировать для календарей, либо запросит огромную сумму.

— Здравствуйте! — наконец послышался женский голос.

У Бинбин было круглое лицо, тонкий рисунок бровей и нежно-розовые губы. Две черные пряди выбивались из-под шляпки и завивались в колечки под ушами.

Нина не знала, то ли подавать ей руку, то ли нет. Может, это не принято? Тони говорил, что китайцы не терпят прикосновений чужих людей.

— Давайте пойдем в парк и обсудим наши дела? — предложила Нина.

Бинбин смерила ее недоумевающим взглядом:

— Собакам и китайцам вход в городские парки воспрещен — они существуют только для белых людей.

Нина сконфузилась: Бинбин наверняка подумала, что ее специально хотели унизить.

nina_and_binbin_walk

Прогулочная дорожка вдоль Банда

 

Перейдя через дорогу, они молча пошли вдоль набережной, но Бинбин, слава богу, придумала, как прервать затянувшуюся паузу:

— Я почти ничего не знаю о России. Это удивительно: у наших стран такая протяженная граница, но даже образованные китайцы вряд ли назовут больше трех русских городов.

— У нас тоже мало что знают о Китае, — осторожно отозвалась Нина. У нее немного отлегло от сердца: кажется, Бинбин не обиделась на нее.

Они начали рассказывать друг другу, что китайцы думают о русских, и что русские — о китайцах.

— Вы не показываете, что у вас на уме, — произнесла Нина. — Совершенно непонятно: то ли вы не хотите разговаривать с нами, то ли что-то скрываете, то ли вовсе ничего не чувствуете.

— В Китае неприлично выставлять себя на всеобщее обозрение, — объяснила Бинбин.

— Наверное, белые кажутся вам страшно невоспитанными?

— Мы понимаем, что вы другие.

Когда Нина завела речь о китайском кинематографе, ледок окончательно растаял.

— До выхода нашего фильма я думала, что эта история никого не заинтересует — у каждого дома такое “кино”, — рассказывала Бинбин. — Но многие узнавали в героях себя или своих дочерей, и те, кто никогда никому не сочувствовал, вдруг осознавали, каково это — быть вещью с бьющимся сердцем. Искусство — это единственное, что заставляет тирана посмотреть на мир глазами жертвы и усомниться в своей правоте.

Нина никак не ожидала услышать такие рассуждения от китайской девушки. Ей даже сделалось не по себе: вдруг ее задумка покажется Бинбин слишком приземленной? Ведь календари с хорошенькими актрисами вряд ли могли считаться настоящим искусством.

Но когда Нина описала свою идею Бинбин, та аж просияла:

— На этом наверняка можно заработать! Цветной плакат — единственное украшение в доме бедняка, а сколько этих бедняков в Китае?

Бинбин попросила всего пять долларов в день: оказалось, что  шанхайские киноактеры не были избалованы высокими гонорарами.

— Договорились! — воскликнула Нина и на радостях стиснула ладонь Бинбин.

Та не только не отшатнулась, но и ответила ей крепким рукопожатием.

6.

Случилось чудо: Нина получила весточку от Клима и окончательно воспрянула духом. Жив! Пусть их разделяли сотни миль, пусть будущее было до крайности неопределенным, но Нина уже не смела жаловаться на судьбу.

Обмениваясь телеграммами, полными иносказаний и намеков, они договорились, что Клим тайком вернется в Шанхай, а потом они переедут в другой город. Для этого нужны были деньги, и Нина с головой ушла в дела издательства.

Под мастерскую она сняла небольшой домик на Бабблинг-Уэлл-роуд. В качестве моделей Бинбин пригласила подруг, и Нина  усадила художников за работу.

Времени на рисование было в обрез: торговцы календарями съезжались в Шанхай в ноябре и собирались в чайной “Павильон зеленого лотоса”, чтобы посмотреть образцы и назначить цены, исходя из продаж предыдущего года.

Художник Шао, ворчун и пессимист, сказал, что десять лет назад кто-то уже пытался продавать календари с китаянками, изображенными на европейский лад, но дело не пошло.

— Мы только время зря теряем, — бормотал он, пожевывая конец тонкой кисточки.

Бинбин сердилась на него:

— Времена меняются! На премьеру моего фильма людей приходилось заманивать: в жару им обещали полотенца, смоченные в ведре со льдом, а первую катушку крутили бесплатно. До нас никто не делал ничего подобного, но мы попробовали и добились успеха! Продолжение фильма хотели смотреть все!

Нине было приятно, что Бинбин вступается за ее детище: ей хотелось видеть в ней не только наемную сотрудницу, но и подругу. Их многое сближало, но различий и разногласий тоже хватало. Нина мечтала об открытости, страсти к работе и посиделках до полуночи за разговорами по душам. А Бинбин хотелось предсказуемости и гарантированного обеда в двенадцать часов. Было совершенно непонятно: она старается угодить хозяйке или для нее действительно важен успех предприятия?

Бинбин быстро поняла, что Нина взялась за дело, в котором ничего не смыслит, и это выводило ее из себя.

— Почему вы попросили модель закинуть руки за голову? — спрашивала она.

Нина оправдывалась:

— А что она сидит, как в церкви?

— Китайцы — добродетельный народ, и если поза девушки будет вульгарной, ваши календари купят только пьяные солдаты!

— Руки за головой — это вульгарно?

— Конечно! Это приглашающий жест!

Кроме того, они не могли разговаривать о политике. Бинбин считала, что Китаю нужна революция, которая сметет преступных губернаторов и покрывающих их “белых дьяволов”.

— Вы не понимаете, чем это кончится! — в сердцах говорила Нина. — Революция — это голод и произвол в тысячу раз худший губернаторского!

— А это не произвол, что китайцев в их собственной стране не считают за людей? — возмущалась Бинбин. — Что, по-вашему, надо сделать, чтобы белые начали вести себя как гости, а не как завоеватели?

Лучше было не затрагивать эту тему, чтобы не ссориться.

К началу закупок у них была готова дюжина календарей, и торговцы из “Павильона зеленого лотоса” согласились взять на распространение пробные партии. Нина и Бинбин были так счастливы, что устроили в мастерской пир для художников и моделей.
Шао с опаской пробовал русские пирожки и говорил, что мир сошел с ума: люди едят невесть что, делают то, что не положено, и забывают молиться духам предков.

— Вот погодите: добром это не кончится! — ворчал он, поглаживая себя по сытому животу.

На следующий день Нина отправила телеграмму в Кантон: “Товар ушел, ждем приезда поставщика для обсуждения планов работы”. Но Клим не ответил ни на это послание, ни на последующие.

назад   Читать далее

 

Получить файл

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Белый Шанхай” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.