argentino

исторические романы

Исторические романы > Аргентинец

 

Аргентинец

роман о русской революции 1917 года

серия «Грозовая эпоха»

книга 1

 

 

ГЛАВА 1

БЛУДНЫЙ СЫН

Летом 1917 года поезда в России ходили по расписанию “когда у машиниста есть свободное время”, и путешествие Клима Рогова немилосердно затягивалось. Три месяца назад он выехал из Аргентины, пересек Тихий океан, но все никак не мог добраться до Нижнего Новгорода.

А ведь коллеги из редакции газеты La Prensa предупреждали его, что это безумная затея — возвращаться на родину в такое время! Россия безнадежно увязла в войне с Германией, экономика ее развалилась, а царь отрекся от престола. Новое Временное правительство управляло страной не больше, чем восходом и закатом солнца.

В Нижнем Новгороде Клима ждало большое наследство, и терять его было глупо — тем более, что большая журналистская слава не приносила ему особых доходов.

Он не был в России десять лет. Волновался, приглядывался, морщился: «О, черт… черт…», когда видел загаженные полустанки и неграмотных солдаток, приходивших узнать о положении на фронтах.

На каждом углу митинг, на каждом заборе — плакаты, где ярче всего — слово «долой». И тут же восхитительный запах сосновых лесов; вокзальные часы, играющие «Коль славен наш Господь в Сионе»; девочка, принесшая туесок крыжовника: «Купите, дяденька!» Сколь драгоценно было все это!

Однако Клим едва сдерживал нетерпение: ему хотелось не столько поскорее приехать в родной город, сколько покончить с делами и убраться из России. Он физически ощущал разливающуюся в воздухе тревогу.

После революции солдаты полками снимались с фронта, переделывали винтовки в обрезы и отправлялись по деревням — делить помещичью землю. Денег у них не было, и они промышляли грабежом, так что Климу приходилось держать ухо востро.

Его все принимали за иностранца: светлый костюм, лицо по-актерски бритое, по-южному загорелое, нерусская стрижка с длинной челкой. Пока ему удавалось забалтывать дезертиров: если они совались к нему в купе, он рассказывал им об Аргентине — стране, о которой они даже не слышали. Когда в России лето, там зима; жители — эмигранты, говорящие на испанском языке. Приезжим поначалу несладко, но Аргентина — это одно из богатейших государств мира, так что выбиться в люди можно.

В Самаре поезд в очередной раз встал — путейцы требовали отставки какого-то министра. Клим уже не знал, то ли ему смеяться над своей невезучестью, то ли раздобыть револьвер и угнать паровоз.

Сидеть на вокзале не имело смысла и, погрузив чемоданы в пролетку, он отправился к пристаням — до Нижнего Новгорода можно было добраться по Волге.

На его счастье у причала стоял трехпалубный красавец «Суворов», следовавший вверх по реке. Пары уже развели, но милиционеры с красными нарукавными повязками не пускали пассажиров на пароход.

Бабы, нагруженные корзинами и коробами, ругались:

— Чего народ зря томите? У нас билеты куплены!

— Мешочника одного ловим, — лениво отвечал милиционер и сплевывал на землю. — Он, сукин сын, спекулировал на базаре.

Бабы сразу притихли: каждую можно было арестовать за то же самое — у одной наверняка мука в коробе припрятана, у другой — сахар. “Завышать цены” на базарах категорически воспрещалось. А как их не завышать? В стране инфляция — не будешь же торговать себе в убыток!

Клим покосился на милиционеров — сопляки, мальчишки, записавшиеся в «силы правопорядка», чтобы не идти на фронт.

Он решительно протолкался вперед.

— Где ваш начальник?

Получив три рубля, представитель власти решил, что мешочник прячется в другом месте.

— Мерси и добро пожаловать в революционную Россию! — сказал он и крепко пожал Климу руку.

Взятка как была, так и осталась волшебным ключом, который открывал в России любые двери.

 

2.

Шумя гребными колесами, «Суворов» медленно разворачивался. В каюте было душно, пахло мылом и нагревшейся на солнце клеенкой. Солнечные блики дрожали на стене.

parohod_na_volge

Волжский пароход

За десять лет ничего не изменилось на волжских пароходах: диван, койка, застланная красным шерстяным одеялом, привинченный к полу столик, на стене — лампа под матовым колпаком.

Клим повесил пиджак на спинку стула. Слава богу, поехали. Люди с ума сошли: каждый страдает от тыловой неразберихи, и каждый вносит в нее свою лепту — кто бастует, кто грабит, кто взятки вымогает.

Мальчик, приставленный к пассажирам первого класса, принес чай. Все как раньше — серебряный поднос, подстаканник с гнутой ручкой, долька лимона на блюдце. Только не было больших золотистых сухарей с миндалем: Временное правительство объявило хлебную монополию, и все мучные изделия тут же пропали.

Клим запер за мальчиком дверь. Ему показалось, что за стенкой кто-то дышит, как собака в жару. Прислушался — вроде ничего, кроме шлепанья плиц по воде. Он вернулся к столу и взялся за газету.

И все-таки вот оно: судорожное дыхание, шорох… — в стенном шкафу кто-то прятался. Клим встал, распахнул дверцу и замер от удивления: внутри на мешке сидел татарский хан  — маленький, со всклокоченной бородой, в трясущихся руках — крохотный перочинный нож.

— Зарежу! — сказал он придушенным голосом.

— Чаем оболью, — пообещал Клим. — Вылезайте отсюда!

Хан смутился.

— Извините, Христа ради… Милиционеры, гады, чуть не поймали… Я в каюту сунулся — тут никого не было… Не знал, что вас сюда подселят.

Ему было лет сорок пять. На голове — засаленная тюбетейка, под ватным халатом — френч с распахнутым воротом, под ним розовая рубаха. Далее шли златые цепи, шнурки и веревочки.

— Почему милиция за вами гналась? — спросил Клим.

— Сапоги хотела снять, а я не дался.

Сапоги у него действительно были хорошие: за такие можно угодить под арест — для выяснения личности и конфискации имущества.

— Я управляющим служу на графском заводе, — пояснил хан. — У нас в Нижнем Новгороде запчастей не добыть, все производство на оборону работает, вот и пришлось к одному скупщику-татарину ехать. Заодно и для себя кое-чего приобрел. — Он поднял полы халата, показывая обновки.

— Вы из Нижнего? — удивился Клим.

— Ну! Григорий Платоныч Купин — не слыхали?

Хан оказался не ханом, а мещанином с Ковалихи.

Вскоре мальчик-слуга принес в каюту еще один стакан чаю.

— Наш город — самый что ни на есть первый в России! — хвастался Григорий Платонович. — Три пивоваренных завода, один мыловаренный. К нам из Риги семь фабрик эвакуировали — от немцев подальше. А Сормово наше знаете? Паровые котлы новейшего образца! — Он выкрикивал каждое название как на аукционе. — Большая Покровская освещается электричеством, городской театр — роскошнейшее здание, на главных улицах имеется асфальт для удобства пешеходов.

Клим улыбался: знакомые с детства слова, нижегородская торговая привычка рекламировать все что ни попадя. Узнаю, узнаю «карман России»…

— Как Нижегородская ярмарка?

— Самая большая в мире, — заверил Григорий Платонович, — два миллиона посетителей за сезон! Правда, это до войны было… — Он похвалялся даже купцами, разбогатевшими на военных подрядах: — Строимся, милостивый государь! Вот приедете в Нижний, у вас чемоданы из рук попадают от восторга — таких домов наворотили! Везде фонтаны, оранжереи… Вы где остановитесь? Я вам чудные номера могу порекомендовать: как раз на Ярмарке, пока она не закрылась до следующего года. Справа электротеатр, слева просто театр, напротив — ресторан с музыкой.

Клим покачал головой.

— У меня собственный дом на Ильинке — наискосок от Мариинской гимназии. Я наследство еду получать.

Григорий Платонович поперхнулся и долго кашлял, вытаращив глаза. Он посмотрел на Клима, потом на заграничные чемоданы на полке.

— Вы не сынок ли окружного прокурора? А вас ведь давно поджидают: народ все мучается — кому достанется папашенькино богатство? — Голос его стал крайне учтивым: — Вы, стало быть, из самой Аргентины добирались? Как там изволили поживать?

Клим пожал плечами.

— Работал журналистом в газете. Из адвокатской конторы письмо прислали: душеприказчик отца, некто доктор Саблин, просил приехать и принять имущество.

— Знаем мы этого Саблина! Он в прокурорском доме два этажа снимает. Папенька ваш — Царствие ему Небесное! — в отставку подали и начали дела крутить: очень разбогатели. А как узнали об отречении царя, так с ними удар и сделался.

Клим слушал его в удивлении.

— Откуда вы все знаете?

— Моя графинечка с Саблинской семьей дружит: так что я о вас наслышан.

Григорий Платонович спохватился и изобразил на лице скорбь. — А насчет папеньки — примите мои искренние соболезнования.

3.

Когда Клим проснулся, Григория Платоновича в каюте не было.

Он вышел на нос парохода. Река за лето обмелела; у борта суетился лоцман, измеряющий глубину. Бабы-спекулянтки, ночевавшие на палубе, доставали вареную картошку и коробки с солью. Между корзин и тюков бродила курица.

— Мыс обогнем, и Нижний будет, — сказал Григорий Платонович, подходя к Климу. — Что, соскучились по родным местам?

Клим кивнул. Он не узнавал ни гору, ни берег, ни острова, куда в детстве столько раз ездил рыбачить. Деревья стали выше? Дач новых настроили?

Мимо проплыл плот.

— Эге-гей! С добрым утречком! — вопили сидящие на нем мальчишки и размахивали картузами.

Волна от парохода чуть не захлестнула их.

Клим с замиранием сердца глядел на зеленые, искромсанные оврагами кручи. Лодки рыбаков, дровяные баржи, юркие фильянчики[1] с черными самоварными трубами. Справа ярмарочные склады и пристани; слева — белоснежный Печерский монастырь.

Золотые купола церквей разом вспыхнули на выглянувшем солнце. Колокольный звон и протяжные пароходные гудки…

Вот она, родина моя, губернская прелестница, первогильдейская купчиха… Дворцы, часовни, трактиры, страшная Миллионка, где в каждом доме притон, каждый день праздник — то драка, то пожар. Эх, смесь барокко с Ориноко…

Пароход подошел к пристани общества “Кавказ и Меркурий”.

— Эй, на “Суворове”! — гремел рупор.

— Есть!

— Подавай чалку!

— Есть!

Упали сходни.

— Приехали!

Ошеломленный и веселый, Клим смотрел на заваленную тюками пристань, на беспризорников, сидевших на вытоптанном газоне вокруг Фонтана Благотворителей.

Григорий Платонович подошел к одному из них и что-то шепнул, показывая глазами на Клима. Мальчишка кивнул и побежал прочь, придерживая полы длинной рубахи.

Клим вдыхал дегтярный, дымный, лошадиный запах набережной. Носильщик в грязном фартуке волок тележку с чемоданами. Извозчики в бархатных шапках орали через
площадь:

— Пожа-пожалте, товарищ-барин! Во как прокачу — довольны будете!

Лошади все полудохлые: оно и понятно — хороших забрали в армию.

— Ваше сиятельство, со мной, со мной! Вот на резвой!

— Барин, барин, да куды ж ты… Эх, душа твоя иностранная! У Митьки кляча по дороге сдохнет!

Извозчик погрузил чемоданы, взлетев на козлы, чмокнул губами.

— Пошла, милая!

Город стекал по высоким склонам к Рождественской улице с ее банками и пароходствами. Солнце сияло в огромных, наполовину пустых витринах.

Клим вспомнил, как он — семнадцатилетним мальчишкой — побаловался с друзьями: ночью они поменяли вывески на зданиях. На духовной консистории появилось “Распивочно и на вынос”, на окружном суде — “Стриженая шерсть оптом и в розницу”, на губернаторском дворце — банка пиявок с аптекарского магазина.

— На каторгу пойдешь! — орал отец, когда преступников вывели на чистую воду. — До конца учебного года никаких гулянок, никакого театра, никаких приятелей. А чтобы тебе, сын мой, было чем заняться, вот Уголовное уложение с комментариями. Выучи — чтобы от зубов отскакивало. Ослушаешься — отправлю в солдаты.

На следующий день “проклятый бунтовщик” сел на пароход, следовавший вниз по Волге, — с твердым намерением никогда не возвращаться.

И все-таки Клим вернулся…

Ильинка — яркая и хвастливая, в каждом доме — история, тысячи смыслов. Здесь же гордость всего квартала — Вознесенская церковь. Большой ее колокол по праздникам гудел так, что дрожали стекла в рамах.

— Остановись! — велел Клим извозчику. Спрыгнул на мостовую перед светло-желтым особняком с мезонином и, сняв шляпу, замер.

Ничего не изменилось. Даже в кухонном окне тот же фикус, те же пыльные флаконы из-под духов, которые собирала Мариша, мамина прислуга. Тот же деревянный тротуар с выпадающей доской, та же рытвина на дороге — здесь то и дело рассыпались возы.

— Ну что, подавать чемоданы-то? — спросил извозчик.

Клим медленно кивнул:

— Подавай.

4

Табличка на входе:

Доктор медицины
Саблин Варфоломей Иванович
Хирургические операции и внутренние болезни

Клим хотел позвонить, но электрический звонок не работал. Он толкнул дверь, та распахнулась и чуть не ударила молоденькую горничную в темном платье.

— Здравствуйте! — проговорила она испуганно.

Он сунул ей в руки шляпу.

— Утро доброе. Я Клим Рогов, наследник.

Ее растерянность еще больше развеселила Клима.

— Беги, доложи хозяевам. И распорядись насчет чемоданов. Мариша все еще служит?

Горничная — кудрявая, темнобровая, большеглазая — смотрела на него как на восставшего из мертвых.

— Мариша в людской, — наконец выговорила она.

Клим прошел мимо нее по коридору. Новые обои в прихожей; голову лося убрали со стены, вместо нее повесили картину с березками. А людская была все той же — с закопченными иконами в углу, тяжелыми посудными шкафами и колченогим столом.

Мариша сидела у окна и перетирала хрустальные бокалы. На ней были все те же очки, все то же полосатое платье с накрахмаленным передником; надо лбом, как и прежде, курчавились букли.

В воздухе остро пахло сивухой.

— Раньше хрусталь спиртом протирали, а как ввели всеобщую трезвость, пришлось к самогону приспосабливаться, — сказала Мариша, не глядя на Клима. — Его армяне по ночам варят — три рубля бутылочка. Неслыханное нахальство!

Клим рассмеялся.
— Мариша, ты меня не узнаешь?

Она испуганно посмотрела на него:

— А вы кто будете? Из милиции? Я про армян просто так сказала — это тетки на базаре болтают…

Мариша не сразу поверила, когда Клим назвал себя. Она приблизилась к нему, шаркая туфлями со стоптанными задниками.

— Погоди, так ты беленький был, а сейчас чернущий, как бедуин!

Клим укоризненно покачал головой:

— Беленьким я был в три года. Помнишь, мы с тобой объявления о найме прислуги по газетам искали — ты все уйти от нас хотела. Я по этим объявлениям читать выучился.

Наконец Мариша поверила.

— Ах ты, собачий позумент! Сбежал! Мы с ног сбились — в мертвецкую ходили утопленников опознавать. Да тебя выпороть мало!

Она сняла очки и заплакала. Клим обнял ее.

— Ладно, не реви… Я тебе подарок привез.

Он повел ее наверх в мезонин, куда дворник уже отнес чемоданы. Там когда-то была комната Клима.

И в ней все было по-прежнему — письменный стол, полки с книгами. Только в угол поставили железный сейф из отцовского кабинета.

Клим достал из чемодана красный полушалок. Мариша пощупала ткань.

— Из чего сделано?

— Из шерсти альпаки. Это зверь вроде верблюда.

Мариша всплеснула руками.

— Ну, это мне на смерть — в гроб лягу королевишной.

Клим рассказал ей о своих путешествиях по Персии и Китаю. В Аргентине он стал журналистом: сначала писал сатирические памфлеты, потом колонки в национальные газеты. Журналистская слава — лестная, но малоприбыльная, — принесла ему приглашение в Каса-Росада, розовый президентский дворец…

Пока Мариша примеряла обнову, Клим подошел к окну и выглянул наружу. Молоденькая горничная выскочила из дома и торопливо побежала по улице. Девушка чрезвычайно ему понравилась: что-то восточно-русское, легкое, не красота, а девчоночья нежность.

— Давно она у вас служит? — спросил Клим Маришу.

— Кто?

— Ну вот эта горничная, что тут была, — в черной форме.

Мариша так и села.

— Бог с тобой! Это графиня Одинцова — она в гости к нам пришла. А платье черное, потому что Нина Васильевна в трауре. У нее муж погиб в самом начале войны.

Клим не знал, что и делать: догонять графиню и молить о прощении?

— А я ей велел чемоданами заняться…

— Ну тебе попадет от барыни… — проговорила Мариша и вдруг хлопнула себя по лбу. — Да ведь ты же ничего не знаешь! Кузина твоя, Любовь Антоновна, вышла за Саблина и сюда из Москвы переехала. Папенька им полдома сдал. А графиня Одинцова — ее лучшая подруга.

Из Аргентины Клим отправил кузине Любочке открытку — в память о том, как они весело проводили зимние каникулы. Очень уж хотелось рассказать, кем он стал и чего добился. Но Любочка не ответила, и связь с Россией окончательно оборвалась. К тому времени Клим сменил гражданство.

На лестнице послышались торопливые шаги, и в комнату влетела хрупкая женщина с белым, гладким, точно фарфоровым личиком. Выпуклый лоб, коротенькие брови и яркие карие глазищи — странные при такой бледности и цыплячьих, пушистых волосах.

— Здравствуй… те…

— Любочка, ты?!

5

Клим никак не ожидал найти кузину в Нижнем Новгороде. В голове не укладывалось, что девочка, которая постоянно жаловалась на него: “Он меня Одуванчиком дразнит!”, превратилась в элегантную маленькую даму с обручальным кольцом на руке.

— Ты получила мою открытку? А что не ответила?

Любочка смотрела на него сияющими глазами.

— Да я тебя возненавидела, когда ты сбежал! Я была влюблена в тебя до полусмерти. Помнишь, ты обещал взять меня с собой?

— Нет, — улыбнулся Клим.

Он помнил совсем другое: как их с Любочкой укладывали спать, а они подкрадывались к дверям гостиной и слушали, как взрослые играют на рояле, поют и хохочут. Однажды в коридор выскользнули студент с курсисткой и давай целоваться за шубами. Клим с Любочкой держали совет — выдавать их или нет?

— Помнишь, ты волосы завивала на круглую перекладину от ножки стула?

— А помнишь, как мой папа возил нас на танцкласс? У тебя были нитяные перчатки, ты всегда был лучше всех, а мне учитель говорил: “Мамзель, вы мокрая, как рыба, идите переоденьтесь”. Так стыдно было!

— А где тетя с дядей?

— Мама умерла, а папа переехал в Нижний вместе со мной. Только он сейчас в Кисловодске. Война — не война, а отпуск — это святое.

Любочка сказала, что она отдала старшему Рогову открытку, которую Клим отправил из Аргентины.

— Отец по тебе очень тосковал. Он так обрадовался, когда узнал, что у тебя все хорошо!

— Вот уж трудно себе представить… — хмыкнул Клим.

Отец считал себя вправе ударить его — и словом, и кулаком, потому что смотрел на сына как на вещь, как на собственность. На службе отец был строг, но справедлив — по крайней мере, считал себя справедливым; с прислугой был отстраненно вежлив, а Клим не получал и этого.

Любочка укоризненно посмотрела на него.

— Он просто не умел показать свою любовь. Его пугало, когда ты делал что-то не то, а мужчины часто скрывают страх за бешенством. Он ведь мечтал сделать из тебя блестящего юриста…

— А я хотел стать извозчиком, чтобы везде ездить.

— Видишь! Вы оба хороши: вместо того чтобы поговорить, встали в позу и только измучили друг друга. Гордыня — это у вас фамильное.

6

Доктор Саблин вернулся из больницы только к ужину. Это был стройный блондин с пышными усами — приятный, воспитанный, но болезненно стыдливый. Во время Русско-японской войны его ранили в ногу, теперь он хромал и из-за этого не попал на фронт.

— Он у меня очень умный, — шепнула Любочка Климу. — Образование получил в Англии — был лучшим студентом. А здесь вообще светило первой величины.

Ужинали на террасе. Клим рассказывал о Буэнос-Айресе: о роскошных дворцах в тени пальм и кипарисов, о портовых трущобах, где дома строят из ржавых обломков кораблей и самодельного кирпича; о стихийных парадах — загрохочет барабан, кто-то подхватит ритм — хоть на кастрюле, хоть щелчками пальцев, — и вот уже вся узкая улица пританцовывает, стучит каблуками по выпуклым булыжникам мостовой.

— Хм, занятно… — говорил Саблин, раскуривая папиросу.

Любочка, никогда не бывавшая за границей, слушала, подперев щеку ладонью.

— Хорошо в Аргентине?

Клим смотрел на звездное небо, на поблескивающие кресты над Вознесенской церковью.

— Везде хорошо.

— Как же — “хорошо”! — проворчала Мариша, подавая самовар. — Сам говорил, у вас там морские львы водятся — вот страсть-то! Слава богу, домой приехал, хоть отдохнешь душой.

Потом доктор отправился писать научную статью, а Клим под граммофон учил Любочку танцевать танго.

— В Буэнос-Айресе живут эмигранты со всего света, и единственный язык, понятный для всех, — это музыка. Мелодии разных стран перемешались и получилось танго — грустная повесть о невозможном счастье.

Климу нравилось думать, что танго передается как бенгальский огонь. Нравилось зажигать им, давать прочувствовать…

Он выпустил Любочку из объятий и поклонился.

— ¡Gracias, señora![1]

Она села в кресло и долго не поднимала глаз, думая о своем.

— Ты ведь останешься у нас?

Клим покачал головой. Нижний Новгород находился далеко от линии фронта, но война чувствовалась и тут. Мариша рассказала, что несколько дней назад женщины, узнав о повышении цен, разгромили кооперативную лавку на Варварке: вся мостовая была засыпана мукой.

Саблин вновь появился в дверях.

— Пойдемте, я отдам вам бумаги о наследстве: мне так будет спокойнее.

Клим расписался в получении шести тяжелых папок со скоросшивателями.

— Я год буду разбираться в этом завале, — сказал он, перекладывая их в сейф.

Любочка подмигнула ему:

— Зато ты теперь богатый человек.

Странно было укладываться спать в собственной детской. В шкафу — пропахшая нафталином гимназическая форма; на столе — чернильница с откидной крышкой; в выдвижном ящике — старые рисунки и огрызки карандашей.

Надо же, отец все сохранил — кто бы мог подумать?


[1] Спасибо, сеньора (исп.).

 

 

Читать далее

 

Содержание

Глава 1. Блудный сын

Глава 2. Нижний Новгород

Глава 3. Первая любовь

Глава 4. Благодетель

Глава 5. Неравный брак

Глава 6. Деревня

Глава 7. Танго по-русски

Глава 8. Девочка-филигрань

Глава 9. Настоящий большевик

Глава 10. Октябрьский переворот

Глава 11. Наши в городе

Глава 12. Всемирный потоп

Глава 13. Революционный Петроград

Глава 14. Богиня скоросшивателей

Глава 15. Тактика пиратов

Глава 16. Заговорщики

Глава 17. Предательница

Глава 18. Великий мешочный путь

Глава 19. Оппозиционная газета

Глава 20. Изъятие излишков

Глава 21. Китайские бойцы

Глава 22. Мобилизация

Глава 23. Волжская военная флотилия

Глава 24. Взятие Казани

Глава 25. Свияжск

Глава 26. Люцифер

Глава 27. Смысл жизни

Глава 28. Пролетарские поэты

Глава 29. Нижегородская ярмарка

Глава 30. Преферанс

Глава 31. Умение жить

Глава 32. Советский журналист

Глава 33. Графские бриллианты

Глава 34. Матросский университет

Глава 35. Подготовка к побегу

Глава 36. Красные агитаторы

Глава 37. Корниловцы

Глава 38. Белая армия

Глава 39. Беспризорники

Глава 40. Военный переводчик

Глава 41. Еврейский вопрос

Глава 42. Объявление в газете

Глава 43. Великое отступление

Глава 44. Подставное лицо

Глава 45. Новороссийская катастрофа

Читать

ibooks

 

 

chitat_online

 

 

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Аргентинец” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Слушать

zaprosit_audioЧтобы получить аудиоверсию романа “Аргентинец” в формате mp3, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.