about_elle_vira

Статьи

Статьи > Интервью

Интервью с журналистом Евгением Смирновым

 

 

Евгений Смирнов, работает в издательском доме «Провинция». Официально должность называется «заместитель главного редактора». Неофициально — «редакторский нянь». Служебные обязанности: «воспитание» главредов провинциальных газет, кураторство. Собственно, ИД из этих газет и состоит. 39 изданий в 35 регионах — от Архангельска до Тюмени. Плюс несколько сайтов и журналов.

Эльвира Барякина: Откуда родом Евгений Смирнов?

Евгений Смирнов: Я родом из Ленинграда, и тем горжусь: родился в день рождения Пушкина на Черной речке (Если кто не в курсе, там состоялась дуэль Александра Сергеевича. — Э.Б. ). Ну хорошо, лукавлю, мама со мной внутри пошла 6 июня смотреть фильм «Тайна фермы Месса» в кинотеатр «Юность» на Савушкина: это и правда на Черной речке. Мне стало интересно, что показывают, и я полез смотреть. Не дали, увезли в роддом на Щорса на Петроградскую сторону. Но формально-то все началось на Черной речке, да и дом родной там.

Э.Б.: Как ты пришел в СМИ?

Е.С.: Пришел я в СМИ смешно. Бросил два вуза, геодезический и геологический, как «не то». В армии отслужил, всякой фигней позанимался — от клейки подкрылков на автомобили и распространения по ларькам фальшивых духов до отделки помещений и подметания Черниговского переулка. И вот когда сидел в ларьке и торговал сникерсами (зима 1993-1994, покупательницы еще называли snickers «снайкерсами», а vogue – «вогуё»), начал от скуки читать газеты.

Ну и придумал: «А пойду-ка в газету». Выбрал самую крутую на тот момент — «Комсомольскую правду».

Прорвался на «этаж» (это редакция «КП» так исторически называется — «этаж», в противоположность корпунктам). Вокруг ходят умные журналисты, меня придавливает сознание моей ничтожности. Кто я? Да никто…

Робко спросил одного, другого: «Где отдел кадров?» Не знают. Я удивился. Сунулся в кабинет. Опять говорят: «Не знаем». Я сложил два и два и спрашиваю:

— То есть у вас каждый отдел сам кадровые вопросы решает?

— Типа того.

Отлично! Теперь я король положения. Теперь Я буду решать, какой отдел собой осчастливить. Пошел выбирать вдоль дверей с табличками. Так, «Отдел иностранных проблем» — не, языков не знаю. «Политика» — да ну ее, неинтересно. «Экономика» — не, я в ней не разбираюсь. «Отдел культуры», «Отдел молодежных проблем»… Блин, в этой газете есть хоть что-нибудь подходящее?!

О! «Отдел информации» — это нам подходит! Зашел. Наскакивает на меня бодрый мужик:

— Ты кто?

— Никто… С улицы вот… Работать…

— А-а-а. Журфак, значит!

— Нет. Из ларька. Со снайкерсами и вогуё.

Он — это был Вадик Прокопенко, завотделом информации — завис.

— Это как? Чего хочешь-то?

— Попробовать… Вы же ничего не теряете. Буду пытаться. Получится — опубли…

— Ладно, завтра приходи.

Пришел завтра, долго сидел в углу. Они все носятся, орут, курят, спорят, делают что-то, а я сижу. И тут Прокопенко меня заметил:

— Пришел? Короче, там где-то между Россией и Украиной железный занавес строят. Выясняй!

И убежал. А я в ступоре. КАК ВЫЯСНЯТЬ?!! ГДЕ?!! Интернета не было. Не в смысле не было доступа, а в смысле не существовало в нашей реальности. Телефоны были: подошел к телефону, набрал «09»… Впоследствии оказалось, что девяносто процентов репортерских поисков начинаются с «09».

Через шесть примерно часов передо мной лежало несколько листов формата А4, исписанных номерами телефонов. Я имел большие, красные, расплюснутые телефонной трубкой уши. Я говорил с секретарями сельских управ, с начальниками погранзастав, с безвестными телефонистками, таможенниками, газетчиками местными. Я выяснил, что где-то на границе Сумской и Белгородской области какое-то районное начальство всего-навсего сократило, условно говоря, квоты на ввоз картошки из соседнего района. Ну, мелочь.

И вот влетел Прокопенко. Я к нему:

— Там не строят «железный занавес», просто на границе Сумской и Белгородской…

— А, то есть не будет занавеса? Тогда не надо.

И убежал.

А я сразу понял, что такое работа в газете. Это когда ты тратишь кучу времени и сил только на то, чтобы узнать, что писать не о чем.

Э.Б.: Когда впервые опубликовался?

Е.С.: Через три дня, после того, как приперся в «КП». Первую заметку напечатали — правленную-переправленную. Началась работа, интересная. Это когда берешь то, что вышло в газете, и долго сравниваешь с тем, что было до правки. Анализируешь и делаешь выводы. А чаще брал чужой текст, опубликованный, и сравнивал со своим, выкинутым в корзину. Разбирал, почему первое попало на полосу, а второе в трэш.

Первые полгода-год землю грыз. Спасибо небесам, мне попался лучший редактор из всех, что я видел по сей день, Игорь Коц, нынешний главред «Совспорта». Мы с ним в отвратительных сейчас отношениях, он считает, что я сволочь, я считаю, что он сволочь, но это не отменяет сказанного: он и правда был лучший редактор, потому что он не пропускал ничего, что можно было не пропустить. Я заметки по десять раз переписывал, и все равно КПД, то есть соотношение написанного к опубликованному, был в районе нескольких процентов. И это правильно.

Э.Б.: К вам приходят устраиваться на работу выпускники журфака? Если да, то что они из себя представляют как профессионалы? Чему их на самом деле научили за 5 лет?

Е.С.: К нам сейчас никто не приходит: мы головной офис. Но поелику я видал немало выпускников журфака, то можно однозначно сказать: ничего они из себя не представляют. Навыки есть у тех, кто начал работать во время учебы. А сами журфаки дают просто неплохую общегуманитарную подготовку. Я бы сказал, что ежели журфаковец хорошо учится (не как все, а хорошо), то он закончит институт просвещённым человеком. Это, правда, не профессия. Есть примерные временные рамки, не мной придуманные: журналист складывается — плохой ли, хороший ли — примерно через 5-7 лет работы.

Э.Б.: Журналистика — это…

Е.С.: …такое же ремесло, как и сапожное дело: тоже набор навыков. Если человек будет пять лет слушать лекции о теории сапожного дела, а потом ему дать дратву, молоток и колодку, не сделает он сапога. Так и тут.

Расклад внутри любого ремесла условно такой (все цифры с потолка): на 10.000 что сапожников, что журналистов 4000 халтурщиков, 3000 умеют работать, 2000 крепких профессионалов, 999 талантов и один гений.

Но если убрать всех и оставить одного гения типа Парфенова, не будет фона, на котором он может выделяться. Шутка.

В журнализме, как и в любом другом ремесле, есть ниши и есть целевая аудитория. Одним требуется деловая пресса. Другим она нафиг не уперлась — им телегиды подавай. Третьи презирают телегиды, но читают криминалку. И так далее. Всем сразу даже Парфенов не угодит.

Э.Б.: Вспоминая историю с Филиппом Киркоровым и розовой кофточкой — ты был один из немногих, кто считал, что журналистку не надо было защищать. Поясни свою позицию.

Е.С.: Я не поленился и посмотрел полную версию той пресс-конференции. И еще расшифровку прочитал. Киркоров, конечно, уважения не заслуживает по многим причинам, и из-за этого конкретного скандала тоже — ибо обязан держать лицо. Но девушка задала вопрос: «Отчего в вашем творчестве так много римейков?», а когда Киркоров сказал: «Назовите», не назвала ни одного. То есть она не подготовилась к вопросу, который задала. Конечно, непрофессионально.

Э.Б.: Люди часто обвиняют журналистов в том, что они обращают внимание только на негативные новости. Многие вообще отказываются читать СМИ и смотреть телевизор. Что ты думаешь по этому поводу?

Е.С.: Кто-нибудь спорит с тем, что основа драматургии — конфликт? Без конфликта нет произведения, да? Просто писатели и сценаристы конфликт сочиняют (или творчески переосмысливают), а журналисты берут из жизни.

«Многие», которые «отказываются читать СМИ и смотреть телевизор» — это не многие, а мизер. Большинство как раз все это потребляет. Три главных телеканала — Первый, НТВ, «Россия» — гонят чернуху и пилят между собой почти всех взрослых телезрителей страны.

Э.Б.: Как ты думаешь, что тут первично: журналисты подстраиваются под немудрящих читателей, или читатели хавают, что дают?

Е.С.: Это вопрос из серии «что было вначале: курица или яйцо». Правда, если вдуматься, то становится ясно: первичное — чернушные вкусы публики, она же раньше СМИ появилась, но публика этого ни в жизнь не признает. Если бы чернуха не была востребована, ее бы никто не покупал. И каждый раз, когда начинается «Вот, НТВ чернуху гонит, гады-паскуды», можно ответить: «Переключи на «Культуру» — просвещайся, переключи на СТС — развлекайся, поставь тарелку и смотри Animal Planet — релаксируй: в чем проблема? Чего ты в НТВ уперся?» Хотя то, что делает НТВ, действительно заслуживает осуждения.

Вот еще хороший пример: есть одна плохая газета. Ну, редактор там не тянет: контент на двойку с минусом. А газета очень даже прибыльная. То есть дирекция, в отличие от редакции, работает блестяще.

Вывод: хороший торговец и говно продаст. А вот что производить на продажу — говно или конфеты — это уже дела редакционные. Если говно хорошо идет, нафига тратить время, деньги и силы на то, чтоб из говна сделать конфету?

Есть еще небольшое количество СМИ, которые живут за счет отдельных фондов или даже людей. Есть как минимум один небедный журнал, издаваемый за счет некоего олигарха — просто это любимая олигархова игрушка. Были случаи, когда издание финансировалось человеком, которому важно было одно: чтобы он значился как издатель. Он этот престиж монетизировал как-то.

В общем, содержание СМИ соответствует ожиданиям людей, которые платят деньги. Это либо читатели, либо рекламодатели, либо спонсоры, либо любая их комбинация. Правда, вышло утверждение разряда «веревка есть вервие простое»…

Э.Б.: Насколько серьезно самоограничение в современной российской журналистике?

Е.С.: Разная есть журналистика и разные есть ограничения. То, что можно «Новой газете», нельзя «Комсомолке» и исключено на телеке. Есть политические ограничения, есть этические, есть юридические, есть редакторские, есть корректорские.

Ну, скажем, нельзя ругать президента: можно получить по шапке. Однако существует куча мелких газет — коммунистических, например, — которые его ругают, и ничего — живут. Наверху тоже не дураки сидят, оценивают, кому спустить с рук, чтобы оставались, как в том анекдоте, дырочки в буденновке, чтобы пар выходил, когда кипит наш разум возмущенный.

Мы тут вляпываемся в сложное, зыбкое, неопределимое поле, превращаемся в ежиков в тумане. Что есть свобода слова? Отсутствие политической цензуры? Вон, пожалуйста, привел пример: одним разрешают ругать президента, другим не разрешают, третьих — по закону! — привлекают к ответственности, поскольку есть законы, защищающие как общественную физиономию президента, так и частную его физиономию. Да, федерального уровня телевидение в РФ уже не является СМИ, это ныне орган госпропаганды, там свободы слова почти нет. А на мелких каналах она почти есть. Кому они нужны? Они не опасны. И так далее.