belyi_shanghai_skachat

Белый Шанхай

Исторические романы > Белый Шанхай

Глава 12

Две девочки

1.

Нина двигалась, как в бреду: тело плохо слушалось ее, а ей надо было приспосабливаться к домашнему аресту и устроить все так, чтобы у Кати были чистые пеленки, а у нее самой — еда и уголь для печи.

Слуги с перепугу разбежались, полицейские могли в любой момент вломиться в комнату, телефон был отключен, и Нине казалось, что ее отрезали от всего мира. Она даже не знала, в чем ее обвиняют и что ей грозит.

indiiskii_politseiskii

Сикх-полицейский

Как Иржи мог заняться торговлей оружием? Ведь он был нерешительным, как овца, и единственное, на что у него хватало смелости — это подтрунивать над Ниной.

“Наверняка это Дон Фернандо подбил его! — думала она. — Ну я им задам, когда меня выпустят из-под ареста!”

Клим снова явился проведать ее, и Нина сразу поняла, что он не хочет даже смотреть на Катю. Он не пытался взять ее на руки, не спрашивал, как у нее дела, а когда Нина заговорила о ребенке, неуклюже попытался сменить тему:

— Сейчас главное — снять с тебя все обвинения.

Для Клима Катя была не подарком судьбы, а проблемой, и это оскорбляло Нину до глубины души.

— Почему ты взялся мне помогать? — напрямую спросила она. — Ты считаешь, что я тебе вру, и Катя — не твой ребенок. Но тогда чего тебе от нас надо?

— Ничего! — обозлился Клим и тут же начал придумывать объяснения: — В какой-то мере я виноват в том, что тебя посадили под арест… Мы, конечно, давно расстались, но ты мне не чужой человек… тем более, ты только что родила… Ну, в общем… ты сама все понимаешь.

Но Нина ничего не понимала. Клим играл в благородство? Пытался загладить вину? Или опять доказывал, какой Нина была дурой, когда сбежала от него?

После Клима явился Тони Олман.

— У меня две новости: одна хорошая, другая плохая. С какой начать?

— С хорошей! — с надеждой проговорила Нина.

Тони ввел в спальню китаянку с улыбчивым морщинистым лицом.

— Это няня, — объявил он. — Она будет помогать вам с ребенком.

Нина и слышать не хотела о том, чтобы доверить Катю чужой тетке, но Тони настоял на своем:

— Если вы будете ходить чумная от недосыпа, вы наговорите глупостей на допросах и вас посадят.

Страдая, Нина разрешила няне унести девочку.

— Эта женщина ходит, а за ней холодный воздух завихряется! — простонала она, когда за няней закрылась дверь. — Ну что вы смеетесь?! Ведь так можно простудить ребенка!

Тони не осуждал и не разубеждал ее.

— После родов Тамара тоже сходила с ума от каждого пустяка, — улыбнулся он.

— А какая плохая новость? — спросила Нина.

Лицо Олмана помрачнело.

— Как?!

— Мне сказали, что у него было кровоизлияние в мозг.

Тони взял Нину за руки и посмотрел ей в глаза:

— То, что я скажу сейчас, покажется вам верхом цинизма, но для вас это единственный выход. Мы все должны валить на Иржи: он не посвящал вас в свои махинации и вы понятия не имели, что чехословацкое консульство является фальшивкой. О продаже спиртного и оружия вам тоже ничего не известно. Дона Фернандо сейчас нет в городе, шофер ни о чем не догадывался, так что полицейским не за что зацепиться.

— Я поняла, — проговорила Нина дрожащим голосом.

Тони потрепал ее по плечу.

— Мы с Тамарой возьмем на себя похороны Иржи. Жаль парня, ну да кто виноват в том, что случилось?

— Я виновата! — всхлипнула Нина. — Это я заставила его стать консулом!

— Иржи знал, на что шел, так что не принимайте на себя больше вины, чем можете унести. Тамара попросила, чтобы вы позвонили ей, как только вам разрешат пользоваться телефоном. Она передает вам привет и наилучшие пожелания.

2.

Записная книжка “Доходы и расходы”

Так и не дождавшись статьи об аресте чехословацкого консула, Уайер позвонил мне и потребовал объяснений. Я без лишних слов объявил Катю своей дочерью и сказал, что не могу приписать ее покойному Лабуде.

Я думал, что Уайер обрадуется этому повороту событий, но куда там! Он орал так, что мне пришлось отставить трубку от уха. Мне припомнили все: неудачную национальность, пороки моей родины и мои собственные недостатки.

— Сколько тебе заплатили за эту брехню?!

Капитана так взбесило невыполнение его приказа, что он даже не понял, насколько моя “брехня” облегчает жизнь и ему, и Эдне. Я не стал с ним спорить и повесил трубку. Надеюсь, моя свинская выходка не довела беднягу до припадка.
Вскоре Эдна позвала меня прогуляться по набережной.

bund_zimoi_shanghai

Набережная Банд зимой

— Мой отец сказал, что вы признали ребенка Нины Купиной, — растеряно проговорила она. — Я, конечно, благодарна вам, но вы не должны брать на себя грехи моего мужа. Сплетников все равно не унять: они решат что вы расплачиваетесь со мной за помощь. Вы хотя бы знакомы с этой Ниной?

Мне пришлось сказать, что женщина, причинившая Эдне столько боли, является моей супругой.

— Так что ж вы раньше молчали?! — ахнула Эдна и вдруг изменилась в лице: — Я, кажется, все поняла: вы познакомились со мной, узнали, что у моего мужа есть деньги и нарочно подсунули ему свою Нину. А ведь это умно: приписать Даниэлю свою дочь и потребовать, чтобы он откупился от вас!

Взывать к логике не имело смысла — Эдна уже не могла размышлять здраво. Ей хотелось найти виновника своего несчастья, а им, разумеется, не мог быть ее блудливый муж.

— Отец предупреждал меня, что все русские — беспринципные мошенники! — кричала она. — Но вы ничего не получите, так и знайте! Даниэль правильно сделал, что уехал из города!

Вернувшись в редакцию, Эдна собрала вещи и сообщила Грину, что увольняется.

— Радуйтесь! — сказала она мне на прощание. — Я дала вам работу, а вы выжили меня отсюда. Я бы могла устроить скандал и показать всем ваше истинное лицо, но мне противно даже находиться с вами в одной комнате!

Что я должен был отвечать? Что Эдна обманывает сама себя и ищет предлог, чтобы уйти с работы и забиться в нору — лишь бы никого не видеть и не слышать? Или мне надо было открещиваться от Нины и говорить: “Я тут ни при чем”?

Несправедливые обвинения приводят меня в бешенство, и после этого мне очень сложно бегать за кем-то и что-то доказывать. Я попытался написать Эдне письмо, но она не ответила. Не знаю, читала ли она мои объяснения или просто выкинула их в мусорную корзину.

Вероятно, в других обстоятельствах я бы нашел способ помириться с ней, но сейчас мне совсем не до этого: я ничем не могу помочь Нине, и ощущение бессилия перед тупой и неповоротливой юридической машиной вытягивает из меня все соки.

Я хотел поговорить с Феликсом о ходе расследования, но его что-то не видно. Ни Джонни, ни ребята в участке не знают, куда он пропал, и полагают, что ему предоставили внеочередной отпуск.

Но как он мог уехать, ничего никому не сказав?

Во время допросов Нина упорно стоит на своем: “Не ведаю, не помню, я ни о чем не знала”. Ей невероятно повезло с Тони Олманом — это действительно блестящий адвокат, и он нашел для нее хитрую юридическую лазейку: оказывается, полиция Международного поселения вообще не должна вести Нинино дело — ведь мисс Купина не совершала преступлений на ее территории.

Тони считает, что если как следует надавить на судью, который подписывал ордер на арест, то Нину непременно отпустят. Ирония судьбы: я всегда осуждал кумовство и крючкотворство, а сейчас готов молиться на хитроумного Олмана и его связи.

Нина все еще совестится и горюет из-за Иржи, но я не способен даже притворно сочувствовать негодяю, который переваливает свою вину на молодую мать — что бы там между ними ни происходило.

После долгих хлопот и обивания порогов мне разрешили окрестить Катю, и я привел к Нине отца Серафима.

В Шанхае живут десятки русских священников — служить им негде, и они пробавляются требами и случайными доходами. Отец Серафим здоров, как медведь, и его позвали выступать на ринге в развлекательном центре “Большой мир”. Там он работает кем-то вроде мальчика для битья: публика приходит в восторг, когда китайский боец побеждает такого огромного “белого дьявола”.

Отец Серафим ужасно конфузился из-за своего расквашенного лица, но я сказал, что мы с Ниной его не осуждаем: ведь ему надо на что-то жить.

На самом деле она очень недовольна тем, что Катю крестил священник-боксер с фонарем под глазом. Я надеялся, что общие заботы сблизят нас, но мы по-прежнему катимся по наезженной колее: я все делаю “не так”, а Нина если не осуждает меня в открытую, то имеет это в виду.

Я прихожу к ней — сдержанный, деловой и серьезный, и вечно осторожничаю, как сапер, которому предстоит разминировать адскую машину: взрыв может произойти в любую минуту и по самому незначительному поводу.

Когда Нина узнала, что я живу в одной квартире с Адой, она тут же устроила сцену. “Все понятно”, — произнесла она таким тоном, будто я пьяница, который обещал не пить и в тот же вечер надрался.

Как и в случае с Эдной, взывать к логике было бесполезно. “Ты что, за дуру меня принимаешь?!” — вот и все, что я получил в ответ. При этом сама Нина считает, что я должен забыть и об Иржи и о Даниэле Бернаре.

Эдне проще — она религиозна, и наверное что-нибудь придумает насчет всепрощения и молитвы за своих врагов. Я же потихоньку становлюсь оборотнем, который днем живет никому не нужной любовью, а ближе к ночи принимает облик угрюмого недоверчивого зверя, ненавидящего весь мир.

Ума не приложу, что мы будем делать, когда Нину освободят из-под стражи. Она скажет мне: “Спасибо, можешь быть свободен”? Или мы все-таки попытаемся жить вместе?

Но как быть с Адой? Бросить ее нельзя — она недостаточно взрослая, к тому же ее заработка не хватит на оплату достойной квартиры. А если я поселю моих дам вместе, мисс Маршалл тут же начнет ревновать, а озлобленный подросток — это тот еще подарочек. Да и Нина не потерпит рядом юную барышню, претендующую на мое внимание и деньги.

Ада пока не знает, что я в некотором роде помирился с женой, — свои поздние возвращения я объясняю тем, что у меня много дел. Ей нельзя говорить правду: если я заикнусь о Нине и Кате, Ада тут же начнет доказывать, что мне повесили на шею чужого ребенка, а я, признаться, уже думать не могу на эту тему.

Про младенцев всегда говорят, что они похожи на одного из родителей, и мне очень хочется отыскать в Кате свои черты. Но в отличие от нас с Ниной, она блондинка, и если походит на кого-нибудь, то на других новорожденных.

И в моем, и в Нинином роду было полно светловолосых людей, и все же я не забываю о золотистой шевелюре Даниэля Бернара и кляну дикую несправедливость: женщина почти всегда знает, от кого у нее ребенок, а мужчине остается только одно — верить ей на слово.

Я старательно убеждаю себя, что мне плевать на вопросы крови. Как бы там ни было, благодаря Кате у меня есть повод приходить к моей жене и надеяться, что в скором времени наша жизнь войдет в прежнее русло.

3.

Грин устроил Климу разнос:

— Вы о чем думаете? Где ваша голова?

Клим обещал написать статью о ворах, промышляющих в раздевалках китайских бань, но так и не принес ее.

— Я вас не узнаю! — кипятился Грин. — Может, вам нездоровится? Или у вас какие-то личные дела?

Клим смотрел в окно поверх его плеча. На улице хлестал дождь, снег стаял, и город окрасился в серые и коричневые тона.

— Идите домой и до понедельника не показывайтесь мне на глаза! — велел Грин.

Клим молча надел пальто, вышел на улицу и сел в трамвай.

bund_tramvai_riksha

Трамвай в Шанхае

Он и вправду не мог думать о работе. Благодаря хлопотам Тони Олмана, дела о контрабанде оружия и фальшивом консульстве были закрыты, и сегодня Нину должны были выпустить из-под ареста.

Клим и верил и не верил в то, что в его жизни наконец произойдут долгожданные перемены.

Вчера он купил для Кати коляску, выстланную розовым шелком. Нина была в восторге: “Теперь будем гулять!”

— Ты не думай, что я ничего не замечаю и не ценю, — сказала она, когда Клим собрался домой. — Просто на меня слишком многое навалилось, и я все время мечусь из стороны в сторону… Приходи завтра, ладно? К одиннадцати я уже вернусь из суда.

На перекрестке Нанкин- и Тибет-роуд Клим спрыгнул с трамвайной подножки и увидел большую толпу посреди проезжей части. Взобравшиеся на фонарные столбы мальчишки перекликались друг с другом:

— О, ничего себе! Видал? Видал?

По асфальту растянулся черный след шин, а на мокром газоне с едва пробившейся молодой травой валялась искореженная коляска, обитая розовым шелком.

Полицейский в дождевике врезался в толпу:

— Есть свидетели?

Народ загомонил:

— Никто ничего не успел заметить.

— Их сбил черный автомобиль!

— Уехал и даже не остановился, а няньку с ребеночком — сразу насмерть.

Клим подошел ближе. Ветер бросал в лицо мелкую изморось; отблески витрин в лужах плыли перед глазами. Боковое зрение выхватывало две фигуры на асфальте — большую и маленькую. Клим уже понял, что это такое, но не мог заставить себя посмотреть на них.

4.

Записная книжка “Доходы и расходы”

Я чувствую, как у меня внутри все каменеет и застывает хрупкими соляными кристаллами.

Нас с Ниной больше ничего не связывает, кроме непоправимой беды. Зачем нам встречаться? Что обсуждать? Глубину своего горя?

Нина то бьется в истерике, то ищет виноватых и смотрит на меня так, будто я и есть Катин убийца: если бы я не купил ту проклятущую коляску, Нина бы не отправила няню гулять.

— Ты ведь хотел, чтобы моей дочери не было на свете! — заявила она сегодня, а потом упала на диван и зарыдала: — Извини… просто я не могу так жить! Нет цели, нет смысла…

Я сам, разумеется, смыслом ее жизни не являюсь.

5.

На похоронах Кати было неожиданно много народу — многим было любопытно взглянуть на оскандалившуюся мисс Купину.

Нина уже ничего не понимала и не воспринимала. В церкви, а потом на кладбище она стояла отдельно от всех — тонкая и хрупкая, с густой черной вуалью поверх бархатной шляпки.

— Оставьте меня в покое, — безжизненно повторяла Нина, если к ней кто-то подходил с соболезнованиями.

После похорон Клим увез ее в Дом Надежды, чтобы ей не пришлось иметь дела с “сочувствующими”.

Она вошла вслед за ним в квартиру и села на табурет в кухне.

Перепуганная Ада смотрела на нее во все глаза.

— Ой, а что это у вас на груди? — спросила она, показывая на два небольших пятна, расплывающихся по траурному платью.

Нина перевела на нее затуманенный взгляд.

— Это молоко для моей дочери.

Лучше бы она плакала.

Сгустились сумерки. Ада хотела зажечь свет, но керосин в лампе кончился.

Клим поднялся:

— Я сейчас схожу в лавку.

Ему надо было что-то с собой сделать: он не мог сидеть рядом с Ниной и погибать от отчаяния.

Прихватив зонт, он вышел на улицу. Из буддийского храма на углу доносились низкие поющие голоса, перед воротами гомонили разносчики с переносными кухнями:

— А вот кому свежей каши из миндаля и семян лотоса! Горячий суп из креветок! Лапша! Рисовая лапша!

sellers

Уличные торговцы

Сквозь выкрики торговцев Климу почудился плач младенца. Вот и слуховые галлюцинации начались…

— Ароматные чайные яйца! — надрывались разносчики. — Лепешки! Арбузные семечки!

Клим пошел вдоль храмовой ограды и чуть не споткнулся о комок ворочающегося тряпья, лежавшего под фонарем. Сам не зная зачем, Клим сдвинул ветошь кончиком зонта и вздрогнул от неожиданности.

Это была новорожденная китайская девочка с еще не отсохшей пуповиной. Она уже не плакала, а только судорожно дергала посиневшими ручонками.

Клим оглянулся по сторонам — мать, понятное дело, уже сбежала. Проститутки и нищенки часто выкидывали нежеланных детей на улицу — авось кто-нибудь подберет, а если нет — ну и ладно. Сколько младенец промучается? Час, два — и сразу на небо. В Шанхае ежедневно находили до сорока детских трупов — беспризорников и брошенных младенцев.

Клим расстегнул пальто и, как щенка, сунул ребенка за пазуху.

Мистика какая-то — словно добрые китайские боги сжалились над ним и переселили душу Кати в новое тело. Извини, но белой девочки у них не нашлось — это не по их ведомству.

Добежав до Дома Надежды, Клим взлетел на свой этаж и ворвался в квартиру. На кухне уже горел свет: Ада отыскала церковную свечку и прилепила ее на полку с посудой.

Клим схватил с гвоздя Адин передник, положил его на кухонный стол и бережно вынул ребенка из-за пазухи.

Нина в ужасе смотрела на лохматое большеголовое существо с глазами-щелками.

— Где ты это взял?! — ахнула она. — Отнеси ее назад!
Ребенка нужно покормить: у тебя груди болят от молока, и тебе самой будет легче…

— Да ты с ума сошел!

— Она умрет!

— Пусть умирает! Ты что, хочешь заменить Катю на… это?!

Ада уперла руки в бока:

— Если вы думаете, что я потерплю в квартире орущего младенца, вы глубоко заблуждаетесь. Ее надо отнести в приют к монахам — они принимают подкидышей.

— Моя будет, — упрямо сказал Клим.

— Как вы будете ее кормить? — закричала Ада. — Вы же работаете целыми днями!

Не сводя с Клима полубезумных глаз, Нина провела ладонью по груди.

— Мне действительно надо что-то делать с молоком.

У нее тряслись руки, но она все-таки принялась расстегивать пуговицы на траурном платье.

Ада взвыла от отвращения:

— Эта девчонка наверняка вшивая!

— Ты сама была вшивой, когда мы сюда приехали! — рявкнул на нее Клим. — Будь любезна, уйди отсюда!

Ада с оскорбленным видом вышла из кухни и так грохнула дверью, что огонек на свечке погас.

Нина всхлипывала в темноте.

— Ты правда хочешь взять этого ребенка? — У нее был такой голос, будто она собиралась покалечить себя, но все еще надеялась на спасение.

— Я не представляю, как мы с тобой будем, если не… — Клим запнулся и не договорил.

В темноте подвинулся табурет, ребенок тихо пискнул и зачмокал губами. Клим с облегчением выдохнул: все-таки Нина согласилась покормить девочку.

Нашарив спички, он вновь зажег свечу. Нина сидела с закрытыми глазами; из-под ее ресниц текли слезы.

— Ну вот, ты тоже о ней позаботилась… — произнес Клим, пытаясь улыбаться.

— Это оскорбительно для памяти моей дочери, — отозвалась Нина. — Ее никто не заменит.

— Я и не хочу замены! Просто нам нужен ребенок — иначе какая-то дыра в сердце…

Нина долго молчала.

— Это я виновата в гибели Кати, — произнесла она наконец. — Я тебе не говорила, но три дня назад, Уайер позвонил мне и посоветовал убраться из Шанхая. Он сказал: “Мне плевать, от кого вы прижили своего младенца. Общество считает, что его папаша — Даниэль Бернар, и я не хочу, чтобы вы позорили мою семью”. Я отказалась уезжать, и тогда он велел пенять на себя.

— Ты считаешь, что это Уайер подослал к Кате убийцу? — леденея, спросил Клим.

— Автомобиль нарочно въехал на тротуар и ударил няню с коляской. Если бы в тот день я сама пошла гулять с Катей, меня бы тоже не было в живых.

Нина застегнула платье и, перехватив поудобнее девочку, поднялась.

— Пусть ребенок пока останется у меня, а то я не знаю, как быть с молоком.

Клим медленно кивнул. Он все никак не мог осознать услышанное.

6.

Клим нанял таксомотор и поехал провожать Нину. В каждом встречном водителе ему мерещился подосланный убийца.

— Будь предельно осторожна, — повторял Клим. — Никому не отпирай дверь, закрой ставни… А что, если нам действительно уехать из Шанхая?

— На что мы будем жить? — отозвалась Нина. — Ты можешь работать только в крупной газете или новостном агентстве, так что нам подходят либо Пекин, либо Гонконг. Но ведь туда еще доехать надо, а у нас нет денег.

Положение и вправду было безвыходным: Клим жил от получки до получки, а все сбережения Нины конфисковала полиция.

Добравшись до Нининого дома, они обрядили китайскую девочку в оставшиеся от Кати вещи. Странно и дико было видеть ее лежащей в кроватке, где недавно спал совсем другой ребенок.

Нина снова расплакалась, и Клим поспешно вывел ее из детской.

— Мы не сломаемся и не сдадимся! — прошептал он, обняв Нину за плечи. — Ведь жизнь не кончилась, правда?

Клим боялся, что Нина скажет, что никакого “мы” нет и не может быть, но она промолчала, и, немного взбодрившись, он принялся расписывать, что им надо сделать, чтобы пережить несчастье. Это было сродни заклинаниям, проговариваемым вслух: “Все будет хорошо… все встанет на свои места…”

Нина посмотрела на него измученным взглядом.

— Тебе без разницы — что один ребенок, что другой, но зачем мне это высказывать? Особенно сейчас?

Клим опешил:

— Я пытаюсь тебе помочь!

— Вот именно. — Нина высвободилась из его рук. — Это не твое горе… Ты не со мной, а там же, где и все остальные — сбоку припека. Ты бы никогда не подсунул мне китайскую девчонку, если бы считал Катю своей дочерью. Ты смотрел на нее как на мою игрушку: ведь и правда, какая разница, с какой куклой возиться? Одна сломалась — найдем другую.

— Да будь же справедлива! — начал Клим. — Я люблю тебя…

— Черта с два! — гневно перебила его Нина. — Ты не принимаешь меня — точно так же, как ты не принимал Катю. Я для тебя всего лишь самка, которую жалко отдать другому!

У Клима все оборвалось внутри.

— А я для тебя кто? Временно исполняющий обязанности Даниэля Бернара? Если бы он не бросил тебя, ты бы меня и на порог не пустила!

Скандал получился отвратительный, безумный и бессмысленный. Они орали друг на друга, уже никого и ничего не стесняясь.

— Ты хочешь, чтобы я любил тебя не как самку, а как жену? — усмехался Клим. — Извини, дорогая моя, но для этого тебя надо хоть немного уважать.

Нина не оставалась в долгу:

— На тебя как проклятие наложили: к чему ты ни прикоснешься, все превращается в какую-то дрянь. Жена у тебя становится шлюхой, ребенок — бастардом… Ты даже свою Аду не смог сделать счастливой!
— Можешь не беспокоиться, к тебе я не буду прикасаться!

Все было выплеснуто наружу: они лупили по самому больному — так, что живого места не оставалось.

Клим решительно направляясь в детскую:

— Если тебе не нужен ребенок, я его заберу. Живи, как знаешь.

Нина встала у него на пути:

— Убирайся отсюда и не смей возвращаться!

Клим вышел на улицу и долго смотрел на светящиеся окна Нининого дома. В душе царил темный хаос: вместо того, чтобы утешать друг друга, они наговорили такого, что уже никогда не простится.

Нина была права: Клим давно разучился смотреть на нее любящими глазами. Она ждала душевного тепла, а он был не в состоянии его дать; она негодовала, а он еще больше замыкался.

Раньше Климу казалось, что однажды они выберутся из этого порочного круга — по крайней мере, попытаются… Но смерть Кати все перечеркнула, и китайская девочка не могла тут помочь.

“Моя будет! — упрямо повторял Клим, шагая домой. — Раз не сумел полюбить своего ребенка, значит, буду любить ничейного”.

Отчаяние постепенно перерастало в ярость. Уайер проехался по судьбе Клима и раскрошил ее — не потому, что желал ему зла (он вообще не думал о Климе), а потому что комиссар полиции Международного поселения привык решать вопросы силой. Он считал, что ему все позволено, а если при этом пострадают какие-то беспаспортные иммигранты — ну и черт с ними! В конце концов их никто не звал в Шанхай.

“Бог мне свидетель, я его достану! — мрачно думал Клим. — Не помогут ни должности, ни регалии”.

 

назад   Читать далее

 

Получить файл

zaprosit_pdf Чтобы получить текст романа “Белый Шанхай” в формате PDF, отправьте запрос на адрес elvira@baryakina.com

Написать отзыв

livelib

 

 

goodreads

 

 

napisat_avtoru

 

 

Поделиться мнением о книге в Соцсетях

Facebook Google+ livejournal mailru Odnoklasniki Twitter VK

Помочь

Если вы хотите отблагодарить автора за книгу, вы можете заплатить ему, сколько посчитаете нужным. Все средства, высланные читателями, пойдут на переводы произведений Эльвиры Барякиной на иностранные языки.